Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 32)
— Слушай, — сказал Раковский, — ты не говорил, а я не слышал. И чтобы больше никогда такого разговора не было. Понял? А если не понял, то подумай и пойми! — Тот виновато опустил голову.
К чести этого человека надо сказать, что из него вышел один из передовых добросовестных разведчиков, и он, вероятно, сам не раз с краской стыда вспоминал об этой минутной слабости.
В память годовщины выезда из Владивостока Раковский назвал ключ «Юбилейным», Этот ключ заложил основу нового золотоносного района.
Пройдя вверх по ключу с опробованием и убедившись, что хорошее золото продолжается, Раковский вынужден был отправиться в обратный путь. Продуктов было совсем мало, а ему предстояло еще добираться сплавом до Среднекана, ведя по пути опробование правых протоков Колымы на стокилометровом интервале»[5].
Для сплава продовольствия «было построено 7 карбазов грузоподъемностью по 300—350 пудов. Сплав протекал с громадными трудностями. Малтан страшно обмелел, и на каждом перекате карбазы садились на мель, — писал в своих заметках «К истории Колымских приисков» Ю. А. Билибин. — Приходилось их или разгружать, или собрав воедино всю команду, стяжками пропихивать их через мель. Этот «стаск» или «спих» карбазов по Малтану продолжался две недели. …Через самые опасные пороги все карбазы проводили Дураков или я, и иногда, еще 1—2 лоцмана. Большинство команды обходило пороги берегом. Наконец карбазы выплыли на Колыму. В общем, сплав был проведен успешно… Продовольственное положение приисков было спасено. Это был единственный год (вплоть до 1934 г.), когда запасов продовольствия без натяжки хватило до зимних транспортов.
Так как было уже начало июля я оставил сплавной караван на устье Бохапчи и, сев в лодку, через сутки был на устье Среднекана. По дороге заглянул на устье Утиной, где Раковский должен был оставить мне письмо о результатах своих работ. Это письмо, написанное по-английски, я нашел в расщелине одного из деревьев. Оно гласило: «В этой реке очень хорошее золото». Дальше приводились цифровые данные. Подобная предосторожность была принята Раковским потому, что по району отправилось несколько вольных разведчиков. Уже на Среднекане я узнал от Раковского, что он со своим отрядом с котомками за плечами прошел с опробованием всю Утиную (25 км); везде были хорошие пробы, но на богатую промышленную россыпь они так и не наткнулись. Поздно вечером 12 июня отряд пришел в левую вершину Утиной и остановился на ночевку. Продовольствие кончилось. На другой день надо было без еды выходить на устье Утиной, к плавучей базе. Развели костер, стали кипятить чай. В вечерней полутьме Раковский подошел с лотком к подмытому борту и стал пробовать. Первый лоток дал 2 г, Раковский не поверил своим глазам, но следующие лотки тоже давали от 1 до 2 г. Когда отряд об этом узнал, все пришли в сильное волнение. Усталость и отсутствие продовольствия были забыты, никто не хотел ложиться спать…
…Между тем, на Среднекане в конторе «Союззолото» настроение было унылое. Непонятную задержку сплава считали признаком того, что он не удался. Золотило плохо. Добычные работы были сосредоточены на Борискином участке. Отдельные артели зарабатывали прилично, но большинство кое-как перебивалось. В Утиную не верили, считая, что это отдельная богатая кочка, по которой никак нельзя судить о богатстве всего ключа.
Транспорт для поисковых работ экспедиции пришел, и они уже протекали нормально, Бертин опробовал верхнее течение Среднекана, Раковский — нижнее. Цареградский вел геологическую съемку всего бассейна. Я решил отправиться вдвоем с промывальщиком на Утиную, чтобы заснять ее геологически и дать оценку найденным Раковским ключам. Вместе с тем я рассчитал излишек рабочих экспедиции и, по согласованию с конторой «Союззолото», отправил их стараться на Утиную. Своих старателей контора не рисковала посылать на совершенно неразведанную площадь. Четыре дня мы тянулись лодками вверх по Колыме и на пятый день прибыли на Утиную. Она не обманула наших ожидании. Старатели с первых же дней начали «фунтить». Произведенное мною опробование полностью подтвердило данные Раковского по Юбилейному, а по смежному с ним Холодному были получены даже несколько лучшие результаты, чем у Раковского. Не приходилось сомневаться, что эти два ключа имеют крупное промышленное значение. В ближайшую же зиму 1929/30 гг. контора «Союззолото» начала их разведку, и до 1933 г. включительно они оставались главнейшими объектами золотодобычи на Колыме».
На своей квартире в Москве, на Волоколамском шоссе, и у меня в Серебряном Бору под Москвой, где я снимал две комнаты с верандой, Сергей Дмитриевич то же самое рассказал мне про Утиную, но очень просил «не расписывать подробностей», не упоминать про ошалевшего от счастья старателя. Он вообще ревниво оберегал старателей от всего, что принижало их честь и достоинство.
— Мало ли что тогда было! Двадцать девятый год! У парня разбежались глаза. Такой «фарт» привалил! Другой на его месте не уговаривал бы, а просто убил меня, а потом сказал, что «поскользнулся и ударился головой о камень…» А он сразу пришел в себя и после сам же смеялся над собой:
— Ведь вот какое затмение нашло…
А золото, действительно, было бешеное. Ведь я и сам плохо в ту ночь спал. Все думал — как это хорошо! Как обрадуются Юрий Александрович Билибин, Вольдемар Петрович и Эрнст Бертины! Нет, это была не просто находка, а открытие! Золотая голова, или ухо, подбородок золотого великана, которого Билибин до этого лишь умозрительно представлял себе на колымской земле. Я тогда спрашивал себя — если на Утиной такое золото, что же другие найдут на Чукотке?
В присутствии С. Д. Раковского я снова стал перелистывать его дневник.
По берегам ключей — стланик и лиственница, годная для постройки. Изредка попадаются тополи. В верховье увидел березку. Вернулись на ночевку в 8 часов вечера.
Кругом хорошая строевая лиственница, тополь, береза и ерник со стлаником, но травы мало. Проехали якуты с Таскана в Сеймчан, оставили у нас письма для М.
По левому берегу, видимо, давно пробушевал пожар, — на корне много сушняка, а вокруг буйно растет молодая поросль лиственницы.
В час 10 минут пришли на Борискину площадь. Попили чаю и тронулись на прииск. Остановились в моем зимовье, где живут завхоз в трое наших рабочих.
Якут Колтах доставил почту с Олы. Со слов проводника Александрова, Колтах сообщил — карбасы с Элекчана отплыли в первых числах нюня.
Выход жилы орудененного порфира, пересеченного кварцевыми прожилками. Смыл 10 лотков — в каждом золото, неокатанное и истертое, почти все в красной рубашке, довольно крупное.
— Так вы же набрели на рудное золото? — воскликнул я. — Почему же об этом событии так мало сказано в дневнике?
— Да, это была Среднеканская золоторудная жила, — спокойно ответил Сергей Дмитриевич. — Потом мы с Юрием Александровичем осмотрели то место. Дайка порфира, рассеченная обильными кварцевыми прожилками с сульфидным оруденением, пересекала русло Среднекана. Билибин тогда же попросил Цареградского опробовать дайку. В ней обнаружили богатое золото… Об этой дайке так много говорилось всюду…