Пётр Карякин – Филипповы дети (страница 2)

– Не езди никуда, война не сто лет будет, – сказал Филипп.

В окно стал прокрадываться рассвет, Раиса пошла проводить Филиппа. У дверей он взял её за плечи и поцеловал. Крепко-крепко.

Она ждала этого поцелуя. Давно думала о нём и представляла, как это будет. Но она неправильно представляла. Просто не знала, как представить. Губы у него были тугие, шершаво-обветренные и всё же нежные. Осторожные. Она закрыла глаза, чувствуя, как её всю охватывает радостный страх, горячей волной бежит от лица и расслабляет ноги. Она не устояла бы, да Филипп крепко держал её за плечи. Он откинул голову, сказал:

– Боязно мне за тебя… В худое время мы встретились. В тяжёлое.

– Но не будь войны – мы и не увиделись бы… – Она поправила ему пилотку.

Филипп тряхнул головой, сказал, что всё равно нашёл бы её, потом прижал опять Раису к груди, но тут же быстро отстранился, только плотнее сжал губы и шагнул за порог.

Она так и не легла спать. Сидела на койке, прижимая колени к подбородку, смотрела в высветленное окно, и всё стояли перед ней глаза Филиппа – такие ласковые, добрые, глубокие, как родник, – и от этого на сердце было радостно, будто лучами его тёплыми согревали, а колотилось оно тревожно.

Она успокаивала себя, пыталась унять эту непонятную тревогу и не могла. «Неужели всё будет так, как говорил Филипп? Неужели она счастливая?»

Три месяца пролетели, как три дня. И всё это время Раиса жила в каком-то радостном, возбуждённом состоянии. Просыпаясь на рассвете, она торопливо одевалась и, если не дежурила с утра, то начинала тщательно убирать своё неказистое жильё, скоблила до яичной желтизны некрашеные сосновые половицы, подбеливала печку, старательно и долго заправляла узкую железную койку.

С полки она достала несколько пожелтевших журналов, ещё до войны полученных отцом, вырезала из них цветные репродукции, где были изображены дремучие дебри, реки с лесистыми крутыми берегами, наклеила на стены. Пусть Филипп, забежав на несколько минут, почувствует себя уютно, по-домашнему, порадуется, увидев – хоть на картинках – родную тайгу.

Раисе казалось, что не сегодня-завтра случится что-то необыкновенное, не будет больше одиночества, смутных дум и надежд, которые не сбываются, – всё станет просто, ясно и ярко, как луг в цветах, залитый солнцем.

Однажды она спросила Филиппа, не жениться ли им?

Филипп долго, с каким-то восторгом смотрел на неё, молчал. Не в силах сдержать улыбку. Потом нахмурился, потер пальцами горло, видно, ему трудно было дышать, сказал:

– Нельзя. Может, на фронт придётся? А если дитё? Куда ты одна?

Она видела, как трудно ему говорить, будто он себя борол, хотела возразить, что она не страшится ничего, верит в их счастье, но не посмела, как-то застеснялась. Хорошо ли это ей, девушке? Филипп ведь парень. Самостоятельный давно, лучше знает жизнь…

Поезда громыхали на стрелке, она стояла с флажком, смотрела на солдат, весело кричавших ей из дверей теплушек, и в сердце закрадывалась жалость к ним: всякий раз теперь ей было даже неловко – вот идут эшелоны, мчат на запад молодых ребят, а по ним где-то горюют невесты и матери, а она – одна счастливая: вот, Филипп служит рядом, и, наверное, они всё-таки поженятся. Ведь немца уже остановили – значит, войне недолго быть.

Всякий раз Филипп приносил что-нибудь с собой. То несколько кусочков рафинада, то два-три солдатских сухаря, твёрдых, как подошва, а однажды даже поставил на стол банку свиной тушёнки.

– Зачем это ты, Филипп? Ведь от себя отрываешь, – запротестовала Раиса. – Нас, железнодорожников, и так снабжают не в пример другим. Интендант ты, что ли?

– Гостинец, – улыбнулся Филипп стеснительно. – Курить ведь совсем бросил. Выменял. Ешь, то вон ты какая худенькая у меня.

Раиса почувствовала, как у неё комок подступил к горлу от его последних слов. Прижалась щекой к его белой от солнца гимнастёрке, хотела сделать что-нибудь приятное Филиппу, доброе, но не знала, что может она сделать. «Сына тебе после войны рожу», – чуть не сказала она, но только зажмурилась, потом погладила его по тугой щеке, проговорила перехватившимся вдруг, как после сна, голосом:

– Сними гимнастёрку, воротничок пришью свежий. Семь штук вчера сшила.

– Пташка ты степная, трудно тебе будет жить без меня…

– А я буду всегда с тобой, и ты при мне будешь. Всегда…

Они отошли далеко от разъезда. Вечерело. Над головой опрокинулся бездонный свод сумеречного неба, и только на западе оно было зеленовато-палевым, светлея книзу, а над самой землёй, где тёмной чертой заканчивалась степь, небо горело, будто край его там, за горизонтом, пропитался кровью, и, постепенно набухая, этот рубиновый цвет вбирал в себя все другие оттенки неба.

– Ветер будет. Погода сменится, – сказал Филипп. Одной рукой он сжал ладонь Раисы, другой обнял её за плечи, и так они шли молча на багряный, догорающий закат, не глядя под ноги, ступая на цветы и травы.

Филипп хотел прийти следующим вечером. Не пришёл. Раиса ждала его допоздна, прислушивалась к шуму дождя за окном, к далёким ударам грома.

Тучи натянуло с полдня, погода и впрямь изменилась. «Помешал дождь Филиппу», – думала она, хотя где-то подсознательно знала, что дождь не мог помешать ему, но старалась заглушить это чувство и убедить себя, что это так. Не пришёл Филипп и на следующий день, а день, да и вечер, были тёплыми, ласковыми. Раиса знала, что солдат сам себе не хозяин, и если Филипп не пришёл – значит, не мог, но он прилетит на крыльях, лишь бы ему выпала свободная минутка, – в этом она не могла сомневаться, и всё же неясная тревога мутила её сердце.

Прошла неделя, и если бы не работа, Раиса, наверное, извелась бы в ожидании. Ночью она несколько раз просыпалась, прислушивалась – не скрипнет ли гравий под лёгким знакомым шагом, не постучит ли Филипп чуть слышно, одним ногтем в стекло, – но всё было тихо, слышно лишь, как кричала в степи перепёлка да изредка, сотрясая землю и её маленький домик, проносились тяжеловесные составы. Раиса смотрела на часы и торопливо собиралась на дежурство.

На другую неделю Раиса с утра пошла к Филиппу. Часть его где-то в нескольких километрах от станции прокладывала ветку. Погода была прохладная, Раиса надела старенькую полушерстяную кофту, которую отец покупал ей за год до войны, после того как она окончила семилетку. Ей надо было восьмой кончать, да год пришлось пропустить. Она повязалась шёлковой зелёной косынкой в горошек. Эта косынка нравилась Филиппу: правда, он не говорил об этом никогда, но она знала – видела, как он по-особенному глядел на неё в этой косынке, как улыбался, а однажды даже взял косынку в руки.

После дождя узкая тропка возле насыпи размокла, в рыжей глине блестели бездонные лужицы: казалось, ступи в них по оплошности – и провалишься вглубь, к облакам, которые плавали далеко-далеко внизу, на самом дне.

На станции, за семафором, Раиса увидела линию, убегающую в сторону, к дальним берёзовым колкам. Пошла по шпалам. Рельсы двумя полосами уныло тянулись с боков, ещё не обкатанные колёсами, буро-красные от ржавчины. Шла она долго, оскальзываясь между шпалами, удивляясь, как это Филипп урывает время ходить на разъезд в такую даль. Она не знала, что Филипп никогда не ходил через станцию; простившись с ней, он шёл напрямую через степь, сокращая расстояние и минуя патрулей, которые могли встретиться на станции. Наконец, за поворотом, возле леска, она увидела длинные бараки – видимо, это были казармы, и в одной из них жил Филипп. Раиса ускорила шаг.

В стороне, возле насыпи, лежали штабеля шпал, рельсы, стояли какие-то щиты, работал рельсоукладчик, взад-вперёд ползал трактор. Несмотря на прохладный день, некоторые солдаты, возившиеся около рельсоукладчика, были без гимнастёрок, в одних майках. Ещё издали Раиса вглядывалась в их загорелые лица, но ни один из них не походил на Филиппа. Она направилась к трактору, который был ближе и теперь полз в её сторону, волоча по земле огромные сани.

Тут из-за горы щитов, наваленных прямо на рельсы, выступил солдат с ружьём в руке. Он остановил Раису негромким окриком:

– Сюда нельзя, – сказал часовой, с интересом разглядывая её с ног до головы.

Раиса от неожиданности растерялась, не зная, что делать, посмотрела на свои синие брезентовые тапочки, облепленные мокрой рыжей глиной, затянула косынку под подбородком и, собравшись с духом, сказала:

– Мне бы Филиппа повидать надо. Кедрова Филиппа, – и уточнила: – Он тоже солдат, здесь служит.

Часовой почесал за оттопыренным ухом, заулыбался:

– Кедрова, значит, Филю, солдата?

Раиса обрадованно кивнула.

– А я думал – генерала, – часовой ещё шире растянул рот. – Он, что же, родственником вам доводится? Али как?..

– Да. Нет… в общем, он знакомый мой.

– Жених! Вот оно что! – солдат сделался серьёзным и, понижая голос, доверительно заговорил: – Вот что, красотка. Изменил он тебе. С другой у него эти самые фенти-менти получились. А ты не кручинься, я вот через час сменюсь – мы и познакомимся. Я, брат, не такой, как этот твой Филипп. Ох, приголублю…

Раиса отодвинулась от часового, усмехнулась:

– Не балабонь. Говори толком: знаешь Филиппа? Что с ним?

Сзади послышались шаги. Раиса оглянулась. Подошёл пожилой офицер в линялой гимнастёрке.

– В чём дело? – спросил он.