Пётр Карякин – Филипповы дети (страница 1)
Пётр Карякин
Филипповы дети
Отец у неё был старшим кондуктором, он погиб при крушении. Жили в железнодорожном домике, похожем на скворечник. Четыре шага в длину, четыре в ширину.
Отец любил читать. Читал он с трудом, медленно шевеля шершавыми губами, на лбу собирал глубокие изогнутые складки и всё время удивлённо двигал бровями. Чаще всего он читал одну и ту же книгу, по серой обложке шли белые буквы, из них складывалось слово: Лесков. Отложив книгу, отец говорил:
– Натурально.
После смерти отца Раиса всё хотела прочитать эту книгу, но однажды увидела, что мать заклеивает листками из неё зимние рамы. Она взяла с полки над дверью другую, запылённую, читала её целую неделю. И потом всё снились ей алые паруса: они летели не над бирюзовыми волнами, а двигались над степью, от светлых берёзовых перелесков, прямо к их домику-скворечнику. Просыпаясь до рассвета, она лежала с закрытыми глазами, хотелось продлить сон, увидеть сказочно доброго принца, который увёз бы её далеко-далеко, в неизведанное.
Но наступал день: она стояла с жёлтым флажком, поднятым в руке, сжимала его закоченевшими красными пальцами, а мимо всё громыхали тяжёлые составы с танками, закрытыми серым брезентом, с пушками, вытянувшими тупые хоботы. У Раисы, в такт стуку колёс, под ногами тяжело ходила земля. Иногда поезда везли только людей. Из распахнутых дверей теплушек неслись к хвосту состава голубые струи самосада, на Раису смотрели ребята – все, как один, солдаты. Она не могла разглядеть их: поезда шли быстро, все солдаты казались ей рослыми, похожими друг на друга, со смазанными скоростью лицами. Они ей что-то кричали, смеялись, махали руками. Тяжело прогромыхав на стрелке, поезд уходил, скрывался за степью, там, где спускалось солнце. И только ногами она продолжала чувствовать подрагивание земли, да едкий запах самосада всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с приторно-жирным запахом смазочного масла, окропившего шпалы.
Раиса свёртывала флажок и медленно, продолжая глядеть в степь, шла в будку.
Зимой умерла мать, и алые паруса перестали сниться. Чтобы не было страшно одной по ночам, Раиса подкидывала угля в печь, перебирала тощую стопку книг на полке, читала, слушала, как шальной ветер свистит в степи, упруго наваливается на домик, старается опрокинуть его, воет в трубе. Она глядела на ходики, прибавляла фитиль в фонаре и выходила в чёрную степь, навстречу ветру. Он так и стремился выхлестать ей глаза жёстким снегом, забить рот колючей ледяной крупой. Раиса сжимала губы и, щурясь под насунутой на брови отцовской шапкой, шла на дежурство, потом смотрела на приближающийся из ночи поезд, подняв над головой качающийся под ветром фонарь.
Летом степь стала покрываться цветами. Они подступали к самой насыпи от ближайшего леска, будто бежали к Раисе. Снежно-золотые ромашки, голубые и синие васильки, колокольчики. У насыпи выкинул кирпичные метёлки конский щавель, распустился кипрей.
Раиса убирала с насыпи накопившийся за зиму мусор, выкладывала из выбеленных известкой камешков слова: «Смерть немецким оккупантам», «Вперёд на запад!» – и всё провожала торопливые поезда.
Однажды она чистила скребком между рельсами, подняла голову и от неожиданности резко распрямилась. На неё в упор смотрел парень. Такой же, как те многие тысячи, что мчались мимо разъезда, толпясь в дверях теплушек. Парень был крепкий, с короткой шеей и дерзкими светлыми глазами. Из-под смятой пилотки выглядывали прилипшие ко лбу светлые волосы.
– Василиса Прекрасная, здравствуйте, – солдат приложил к пилотке руку.
Она отступила на шаг и, поправив на шее косынку, сказала:
– Я вовсе не Василиса, а Раиса.
– Ну, это всё равно, – он улыбнулся, прищурив глаза, хороня под белёсыми ресницами озорные искорки. – Будем знакомы, – и протянул руку.
Её рука потонула в его широкой короткопалой ладони.
Она взглянула ему в лицо пристальнее. Круглые щёки, переносица у парня были конопатые, а шея – красная от загара.
Его звали Филиппом. У Раисы дрогнули губы. Заметив это, он спросил:
– Не нравится имя?
– Почему же? Имя как имя. Старинное такое.
Они поговорили о чём-то незначительном, она потом даже и не могла вспомнить, о чём тогда говорили. Филипп торопился, на прощание спросил – можно ли прийти когда-нибудь? Раиса посмотрела в его дерзкие глаза, подумала, что он спрашивает так из приличия и, если захочет, то всё равно придёт, независимо от её ответа. Она повела плечом, сказала неопределённо:
– А мне-то что?
Несколько дней солдат нет-нет да и приходил ей на ум. Она занималась своими делами и ловила себя на мысли, что думает о нём. Филипп не появлялся больше недели, она стала уже забывать о нём – и он пришёл.
Она только сменилась с дежурства, чистила картошку. Он неслышно вошёл за её спиной в открытую дверь, поздоровался. Раиса звякнула ножом о кастрюлю, отложила недочищенную картофелину, повернулась и молча уставилась на солдата.
– Не ждали, вижу? – Филипп снял пилотку, пригладил ладонью крохотный светлый чубчик, вытер рукавом лоб и улыбнулся.
– Вот только вырвался. Бегом бежал.
– Какая нужда? – опустила глаза Раиса, чувствуя, как у неё начали гореть щёки.
Она даже не заметила, как нож очутился у него в руках, и он стал ловко чистить картошку. Кожура вилась тоненькими колечками, будто стружка из-под рубанка. Филипп не глядел на неё, он всё время смотрел на Раису, да изредка кидал взгляд на ходики. Потом сел на табурет, закурил. Пока он курил, она стояла у стола, молчала, слушала. Он успел рассказать, что вырос в тайге, был промысловиком, перед войной работал в леспромхозе. Родни – одна тётка. Сейчас их часть строит объект на железной дороге. Раиса посмотрела в его глаза, и они показались ей совсем не дерзкими и будто давно знакомыми.
Филипп свернул за последний длинный барак, а она всё стояла в раскрытых дверях, развязывала и завязывала в узел концы косынки.
Ночью она увидела опять сказочный корабль с яркими, как пламя, парусами. На палубе, покрытой коврами – такими красивыми, каких она и не видела в жизни, – стоял Филипп, улыбался ей, приложив руку к пилотке. Она поспешно свёрнула флажок, побежала за кораблём, но он летел так быстро, не касаясь земли, над травами, над цветами, что она никак не могла успеть за ним… Сказочный корабль уносился всё дальше и дальше, туда, за степь, куда уходили тяжёлые составы и опускалось солнце… Высокая трава цеплялась за ноги, хлестала по коленям, Раиса рванулась из последних сил, упала, прижалась щекой к горячей земле, заплакала…
«Наверное, с ним что-нибудь случилось», – подумала она, проснувшись, провела рукой по влажным глазам.
Но вечером Филипп пришёл. Времени у него было в обрез, и, чтобы подольше поговорить, Раиса пошла проводить его. Она ушла далеко от разъезда, и когда возвращалась, было уже совсем темно, было страшно одной в степи. Зимой отсюда по ночам часто долетал заунывный вой. Хотя летом не слышно было волков, она оглядывалась время от времени и убыстряла шаг.
Она думала – почему Филипп опять подал ей руку на прощанье, а не поцеловал? Она ещё ни с кем не целовалась, но слышала от подруг и читала, что, прощаясь, парни целуются. Она боялась этого, шагая рядом с Филиппом, не зная ещё, что сделает, если он станет целовать её. Но он только сжал ей руку – сильно так сжал, – сказал, что придёт, потом высек огонь кресалом, прикурил, постоял молча и торопливо пошёл своей особой увалистой, но бесшумной походкой таёжника.
Филипп ничего не рассказывал о своей службе, но из того, что она слышала, – знала: у Филиппа свободного времени почти не бывает. И всё же, хотя бы раз в неделю он урывал полчаса, другой раз – час, и приходил к ней. Теперь Раиса ждала его, сидела на пороге в открытой двери, рассеянно читала, смотрелась в продолговатое пожелтевшее зеркальце (отец пользовался им, когда брился), поправляла на плечах отглаженную косынку, опять смотрелась в зеркало, критически разглядывала своё тонкое, с широко расставленными глазами лицо и думала, что если бы глаза были чёрными, под цвет волос, то было бы лучше. Говорят, в городе женщины в войну стали красить волосы, и темноволосые делаются блондинками, но глаза ведь не перекрасишь.
Филипп не был долго. Он пришёл неожиданно поздно. Раиса уже спала. Он легонько стукнул в окно, но она сразу же услышала, вскочила и, не спрашивая, открыла дверь. Увидев её в дверях, Филипп в нерешительности остановился.
Она ойкнула, побежала надеть платье, потом сказала:
– Всё время ждала тебя, а сегодня уж и не надеялась…
Филипп сказал, что отдал дневальному махорку за целую неделю, и тот его не выдаст.
– Как же ты будешь без табаку? – спросила она.
– Перебьюсь, – усмехнулся Филипп.
Она сидела на кровати, укутав плечи тонким старым одеялом, прижимала кулаки к подбородку, смотрела в глаза Филиппа и слышала под рукой стук своего сердца. Он взял её за руку.
– Особая ты какая-то. Необыкновенная.
– Ой, – махнула она рукой, – что ты, Филипп. Я совсем дурочка. Я ничего не знаю, нигде не была. Даже тайги не видела.
– Дай только война кончится – увидишь тайгу…
Она рассказывала ему про отца и мать, про то, как жутко ей было первые месяцы одной, как хотела она уйти с дороги в город.
– Больно у нас тоскливо. Подруги-то кто где, поразъезжались. Ребята в армии да на заводах. Раньше на станцию в клуб ходили, теперь была там за справкой, когда мама умерла, – из клуба склад сделали, солдат с ружьём ходит.