Пётр Карякин – Филипповы дети (страница 3)
Часовой сразу вытянулся, сделал сердитое лицо и, уже не глядя на Раису, объяснил:
– Задержана неизвестная, товарищ младший лейтенант, – передохнул, двигая острым кадыком, добавил, скосив глаза на Раису: – Ходют тут всякие каждый день. Женихов ищут. Одна канитель с ними.
– Мне Филиппа Кедрова… Он здесь служит, – шагнула Раиса к младшему лейтенанту.
Тот посмотрел на неё, помолчал, видимо припоминая. Тут вмешался солдат, выдвинулся вперёд:
– Нету в нашей роте такого, товарищ младший лейтенант. В соседней, может…
Лейтенант неодобрительно глянул на него, велел заниматься своим делом. Раисе сказал, что в расположении части гражданским ходить нельзя, Кедрова он не слышал, но справится. Спросил, что передать.
Так и ушла Раиса ни с чем.
Шёл десятый день с последней встречи. Раиса поняла – что-то случилось. Оставалось одно – ждать.
Однажды на разъезде затормозила дрезина, с неё соскочил приземистый курносый солдат, направился к Раисе.
– Дай водицы испить, красавица, – попросил он, одёргивая короткую гимнастёрку в тёмных маслянистых пятнах.
За ним подошёл ещё один.
Раиса принесла ковшик воды. Курносый жадно пил, сладко чмокая обветренными губами, косил карим прижмуренным глазом на Раису.
– Вы за станцией работаете? – спросила она.
Солдат, не отрываясь от ковшика, утвердительно кивнул.
Другой, хмурый, с лычкой на погоне, отогнал рукой дым от цигарки:
– Военная тайна…
– Филиппа Кедрова не знаете? – повернулась к нему Раиса.
Курносый оторвался от ковшика, протянул его товарищу, крякнул:
– Эх! И водица у тебя студёная! Аж сердце обкатывает, что твоя брага хмельная. Будем теперь каждый раз к тебе пить приезжать, – он подмигнул, хотел обнять Раису. Она отстранилась. Солдат весело захохотал. – А Филиппа, между прочим, мы знаем. Значит, к тебе он и гуливал? По такой красотке затоскуешь…
Раиса взяла пустой ковшик у хмурого солдата, стояла, как заворожённая, боясь спросить, что же с ним, с Филиппом.
Курносый опять подмигнул ей и пошёл за хмурым – тот уже забрался в кабинку дрезины.
Раиса даже привстала на цыпочки, крикнула:
– Что же с Филиппом?!
– Туда укатил, – махнул солдат за степь. – В самоволку любил ходить, а начальству это не нравится.
Дрезина загудела и тронулась с места, набирая скорость.
Должно быть, курносый не шутил. Прошёл месяц, как Филипп ушёл от неё в последний раз. Раисе хотелось увидеть того курносого солдата, расспросить подробнее, и она каждый день караулила дрезину, но шли всё тяжёлые составы, а навстречу им – поезда с красными крестами на вагонах. Лишь однажды, после дежурства, она услышала слабый стук колёс, выскочила из дома, побежала к путям. Не успела. Дрезина на большой скорости пролетела разъезд. Был ли на ней знакомый солдат – Раиса не разглядела.
Погода совсем стала портиться. С запада потянуло ветром. А раз ветер с запада – быть дождю: недаром покойная мать называла его «гнилой угол». И верно: медленно наползли тучи, сея на поля мелкий и холодный дождь – сеногной. Совсем осенью запахло. На дежурство приходилось надевать шинель.
Раиса, подняв воротник, стояла с флажком, глядела на обшарпанные красные теплушки, что бежали мимо за торопливыми паровозами, и удивлялась – куда же столько людей везут? Ведь каждый день мчат их тысячи, и всё, видно, мало там. Ведь их там целое море людское должно уже быть, и всё пополняют его, пополняют, а наполнить, видно, не могут. Откуда же берут их, парней-то этих, ведь не в поле же они растут?
И Филипп её где-то там, в этом море необъятном, затерялся – как песчинка в воду канул, а где, в каком месте – неизвестно.
Как-то вечером Раиса растопила печку, шинель повесила сушить возле трубы, открыла дверку, согревая иззябшие руки. Думала, что надо было сходить ещё в часть, отыскать самого главного командира и разузнать, куда же подевали её Филиппа. А теперь, говорят, часть отработалась и снялась куда-то. Оставалось ждать письма. Филипп обязательно напишет.
За оконцем совсем стемнело, Раиса огня не зажигала – керосин экономила. Пришла Марья из крайнего барака, жена обходчика, оставила галоши у порога, села рядом.
– Всё печалишься, касатка? Вот и прописал твой солдатик… держи-ка вот. От него, стало быть, – заглянула в лицо Раисе и протянула конвертик треугольный.
Раиса даже не поверила её словам сперва. Потом схватилась за письмо и, боясь повредить его дрожащими пальцами, стала разворачивать. Отсветы огня плясали по бумаге, и буквы прыгали у неё перед глазами, никак не собираясь в слова. Она ближе пододвинулась к дверке, но не могла уловить смысла – поняла только, что Филипп живой.
– Чего ж ты огня-то не засветишь? – сказала Марья. Наклонилась, читала письмо из-за плеча, поводила острым носиком. – Вишь, проштрафился он. Значит, на фронт услали. А ведь как тут гоже было. Часть-то аньжинерская была – так всю войну бы и прокатал по железке. А вот они завсегда так, мужики-та: одних выпивка, других, значица, женский пол губит, – заключила Марья.
Она села напротив, глядела на Раису участливыми глазами. – Мы-то всё говорили с мужиком: добегается этот солдат до Райки. И вот, впрямь добегался… Гляжу я – не видать его, и не видать…
Раиса спрятала письмо на груди – понимая, что при Марье не уловить всего смысла. Одной надо перечитать. Она подкинула дров в печку, начала лампу заправлять. Марья посидела, поговорила ещё, надела галоши. В дверях оглянулась, опять сказала участливо:
– И не печалься, касатка. Разве такие сокола есть? Э-э, вот погоди…
Филипп сообщал, что дневальный, на которого он надеялся, оказался паскудником, выдал его – «за тыл держался», и Филипп просидел двадцать суток на гауптвахте, а потом отправили его на фронт. Был он уже и в бою, и скоро опять пойдут вперёд. «Живём мы хорошо,– писал он,– как и все на фронте. Беспокоюсь только о тебе, что ты там одна». В конце письма просил её не уезжать никуда, обещал сразу после войны вернуться, да сожалел, что нет у него сына – сильно сожалел, два раза прописал об этом.
Заплакала Раиса. Значит, это из-за неё наказали Филиппа. Ведь знала она, какое сейчас время тяжёлое и порядки строгие в армии. Солдату с родной матерью повидаться не дают, чтоб, стало быть, не было никаких контактов, чтоб тайна военная не дошла до чужих ушей, а теперь, говорят, и стены имеют уши. Она сама видела на станции: стена нарисована на плакате, а из неё торчит пребольшое такое ухо – совсем даже и не человеческое будто, а слышит все тайны.
И вообще, нельзя солдатам с гражданскими сталкиваться: болезни могут быть, гриппы там разные да малярии, армии от этого ослабление. Знала она это, а вот не удержалась, принимала Филиппа и даже ждала ведь его. Сказать бы ему:
Не устояла. Слабое девичье сердце. Подвела человека под беду, а теперь плачь.
Не стала Раиса разогревать ужин, легла на кровать ничком, уткнулась в подушку, молчала. И плакать не могла больше – только злость комком застряла в горле, мешала слезам. А на кого злость? На дневального, который фронта испугался? На начальство, что порядки такие ввело? Или на себя? Не могла понять Раиса, так и уснула, не поняв.
И вот потянулись дни за днями – дождливые, серые, осенние. В ожидании дни все осенние – их не различить один от другого. Раиса, пропуская поезда, теперь уже не смотрела на те, что шли на запад, – только в те, с крестами на боках, вглядывалась пристально. В окнах – бледные лица, другой раз бинтами замотанные, да разве разглядишь их на скорости? Хоть и раненых, а шибко везут – земля стонет под шпалами.
Первого октября лёг снег. Вышла Раиса из дому – а кругом белым-бело. Даже больно глазам. Раньше, когда выпадал снег, весело было на разъезде. Ребятишек больше десятка набиралось. С санками, с лыжами карабкались на крутую насыпь запасного пути или бежали вперегонки к дальнему карьеру. Ей тоже отец санки кованые изладил. Прошлую зиму она на этих санках уголь возила от склада.
А ребятишек тех да подруг разметало будто ветром. Кто где? Иных, поди, и в живых нет.
Выкатила Раиса санки из-под навеса, обмела снизу голиком угольную пыль, погладила стершиеся, отшлифованные полозья, вздохнула…
Печатая галошами мягкий снег, неслышно подошла Марья.
– Не на карьер ли собралась? – спросила она.
Раиса смутилась, поставила санки обратно, сказала, что за углём надо съездить.
– Тебе перевод на деньги.
Раиса удивилась. Откуда может быть перевод? Подумала – ошиблась Марья или шутит. Прочитала – всё правильно. Даже отчество её. Обратный адрес – полевая почта Филиппа.
«Зачем это он деньги шлёт?» – думала она. Денег было сто рублей. Много на них не купишь, но булку хлеба можно.
Так зачем ей? Он же знает, что норма у неё железнодорожная. Странно. На её письмо Филипп не отвётил, а деньги зачем-то прислал.
– Может, это к празднику? – предположила Марья.
Но до праздника было ещё далеко. Не должно бы. Так ни до чего они и не додумались.
Назавтра сходила Раиса на станцию, получила деньги. Покупать ничего не стала, положила их в сундук.
А через неделю пришло извещение. И всё стало понятно. Убили Филиппа – вот и переслали деньги, какие у него при себе были, а может, жалование такое ему шло фронтовое.
Застыла Раиса вся, будто закостенела. Ни слёз нет, ни крику. Стала у стола, уставилась перед собой, как в пустоту. В печке давно прогорело, и в доме выстыло, но не замечала она.