Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 163)

Опять поклон.

— Не кланяйся, ты человек хороший, это так и еле дует. Вот завтра я тебе доверю продать на ярмарке в десять бочек водки — видишь, как я тебе доверяю?

*:fc

— Благодарим покорно.

— Не за что. Вот бери свечку, пересмотрим бочки. Ты цифры знаешь?

— Немного знаю.

— Ну, вот мелом на дне написаны ведра. Сколько там?

— Сорок ведер.

— Да, так, сорок; а другая?

— Тридцать девять с половиной.

— Ну, половина куда не шла, и эта пусть идет сорок. Сотри мел да помни, что сорок; а в третьей?

— Тридцать восемь и одна кварта.

— Смерть не люблю этих кварт, с счету сбивают. Сотри и помни, что и здесь сорок.

Так осмотрели все бочки. Все, кроме первой, были меньше сорока; но Осип Михайлович, для ровного счета, чтоб не сбить с толку Ивана, приказал продавать их за сорокаведерные: перемеривать, дескать, на площади никто не станет.

— Оно так, да иной не станет верить.

— Божись, клянись: на этом все купцы живут.

— Да грех, говорят, божиться: душа пропадет.

— Э! Надо уметь божиться. Вот коли кто тебе скажет: «Тут нет сорока ведер», а ты ему, есть, да есть, побожись отцом и матерью, видишь, не верит, скажи: «Коли тут, в этой бочке, нет сорока ведер, чтобы меня на этом месте гром убил!»

— Ой! А если хватит — страшно!

— Дурак! Вас всему учить надобно. Скажи, чтоб меня гром убил на этом месте, да зараз и переступи на другое; коли гром туда и ударит, тебя уже не будет.

— Это дело десятое; теперь стану так божиться. А то было страшно; теперь уже я так и перед женой стану божиться, коли там что придется соврать, спокоя ради!

На дорогу Ивану Длинному Осип Михайлович дал десять рублей, в том числе и я попала к Ивану. Осип Михайлович наказал Ивану продать непременно всю водку, то есть четыреста ведер, по самой высокой цене, какая будет на ярмарке, и деньги привезть сполна, ни на что не растрачивая; десяти рублям, данным на дорогу, вести самый аккуратный счет, не слишком окармливая и людей,

и скот, а только употребляя необходимое для*поддержа-ния жизни, и, возвратясь, отдать отчет в каждой копейке. «А будет что неладно, я с тебя взыщу,—заключил Осип Михайлович.— У тебя ведь есть из чего пополнить барские недоимки».

Иван только кланялся, почесывая в затылке.

Мы отъехали с версту от деревни, как ^услышали за собой погоню. Скоро прискакал верхом сам Осип Михайлович.

— Послушай,— сказал он Ивану,— ты старайся наблюдать мою пользу и выкинь дурацкое слово: продать за честность, на совесть, что только слова. Ты сам не очень совестничай. Если, например, кто у тебя купит водки и даст задаток, а после другой будет давать хоть по грошу дороже на ведро — продавай другому, а первому верни задаток, скажи: от барина получил письмо — не велит продавать — и баста! А пойдет жаловаться — не бойся: полицеймейстер мне приятель, вместе служили. Теперь с богом!

И мы поехали.

На площади, где остановился наш обоз, была истая ярмарка: крик, шум, гам, беспрестанная брань, бог его ведает, кого и с кем, божба, хлопанье руками и кнутами, ржание лошадей, мычанье коров и блеянье баранов; все это смешивалось в один нестройный хор, в котором порой звучал кларнет из кукольной комедии то глухо гремел барабан или бубен. Иван Длинный, уставя бочки на площади, сам пошел'в стеклянную лавку купить Волочек, род длинной бутылки, для пробы водки. Войдя в лавку, он был решительно изумлен блеском и разнообразием товаров; тут стояли дюжинами белые тарелки, чашки, соусники и другие необходимые фаянсовые сосуды; выше, на полках, сверкали граненые хрустальные стаканы, рюмки, бокалы; выше спускались от потолка красивыми рядами разноцветные хрустальные лампады, которые пррой от движения воздуха плавно покачивались и гремели своими стеклянными привесками. Посреди лавки была сложена горка из сибирских подносов, фарфоровых золоченых чашек и чайников и т. п., а на самой верхушке красовались масля-ницы разных видов и величин: была и лежащая корова с золотыми рогами, был такой же барашек, заяц, рыба, кисть винограда, дыня и даже вареный рак, красный, с шереховатою кожей, с усами, с огромными клешнями и с маленькими черными глазками.

— Господи боже мой! Совсем живой вареный рак! Господин купец, а зачем вы посадили туда такого болы шого рака?

— Продаем-с.

— Его и есть можно? Хотел бы я попробовать такого рака. А эта корова для чего?

— Для масла-с. Что вам угодно?

— Экая хитрая штука! Совсем корова, а всередине масло! И баран такой же. А волочки для водки у вас есть?

— Самый первый сорт.

— Ну, покажите их сюда, да не дорогих, дорого не дам... Отличная штука! — и, не вытерпев, Иван протянул руку и взял рака.—Да он совсем каменный, и ус у него каменный, даже не гнется.

Иван взял рака за усы; усы точно не гнулись, но треснули, и каменный рак полетел на пол из рук испуганного Ивана.

— Эк он вырвался! — говорил Иван, наклоняясь поднять рака, и вдруг печально почти запел.— Эге-ге! Да он на кусочки разбился!

Купцы, как вороны, налетели на бедного Ивана и требовали двадцать пять рублей. Иван чуть не умер, услыша это требование.

Наконец после долгих споров отдал меня, пятирублевую ассигнацию, и побрел печально домой.

— Хорошая продажа!—сказали купцы, когда ушел Иван Длинный.— Рак стоил два с полтиной, а дурак мужик заплатил пять рублей.

Мальчишке, который больше всего кричал на Ивана и божился, и клялся, и плакал с горя о раке, хозяин дал гривну меди на пряники, заметив очень основательно, что он подает большие надежды, что из него впоследствии выйдет отличный купец, и советовал и вперед так вести себя.

По окончании ярмарки мой новый хозяин отправил меня вместе с другой синей ассигнацией прямо в одну столицу к сочинителю. Этот сочинитель объявил везде подписку — по десяти рублей экземпляр — на свою книгу: «Напутствие добродетельного отца юному сыну, вступающему в свет» и в конце объявления прибавил, что имена почтенных суб-скрибентов, т. е. подписчиков, благоволивших удостоить его книгу просвещенным вниманием, будут напечатаны по алфавитному порядку с означением имени, отчества, звания и места жительства. Подобного рода объявления сильно шевелят сердца многих провинциалов; и мой хозяин, очень желая видеть свое имя напечатанным, да еще между бла* городиями, высокоблагородиями, высокородиями, а может быть, и превосходительствами, отделил из барышей десять рублей и отправил к добродетельному отцу-издателю при самом бестолковом письме, в конце которого расписался: третьей гильдии купец города Нового Вытруханска Степан Петров сын Петров и Милостивый Государь.

С почты меня получил сам добродетельный отец, живой, вертлявый старичок, с орденом в петличке и с лысинкой на голове, немного колченогой, отчего ходил с маленьким перевальцем и сильно хлопал калошами. Он получил меня и еще два подобные же письма, одно от золотопромышленника из Иркутска, а другое из Тифлиса от какого-то грузинского князька. Золотопромышленник прислал на десять экземпляров, объясняя, что у него шесть сыновей и четыре дочери и он хочет каждому дать , по особому «Напутствию». Князек прислал две рублевые депозитки да в бумажке немного мелочи серебра, так что по счету до десяти рублей не хватило- двух копеек, что очень оскорбило сочинителя; он даже плюнул, пересчитывая деньги, но после утешился: субскрибент, дескать, сиятельный, эффектный субскрибент, можно пожертвовать две копейки. Из почтамта сочинитель отправился к одному журналисту. Здесь его не пустили дальше передней; .он поругался с лакеем и пошел к другому. У другого слуга тоже стал было грубить, но сочинитель дал гривенник и был допущен в кабинет. Тут он минут десять говорил с журналистом: с обеих сторон сыпались фразы, фразы и фразы, самые громкие, самые... темные; сколько я ни прислушивалась, не могла найти смысла; разговор вертелся все на добродетели.

— Пропал мой гривенник! — сказал сочинитель, выйдя от второго журналиста, и отправился к третьему.

— Вы опять издаете книгу? — спросил третий журналист сочинителя.

— В самом скором времени.

— И охота вам марать бумагу? Извините меня, а ведь опять разругаю: наперед знаю, что будет дичь.

— Обратите благосклонное внимание! У меня жена, дети, доходов нет, живу без места.

— Да скажите, какая вам выгода? Кто у вас купит вашу книгу?

— Благодаря бога, находятся благотворительные лица, субскрибенты быстро возрастают. Не оставьте вашим покровительством.

— Ну, уж за это не ручаюсь. Теперь мне некогда, зайдите в другое время, когда выйдет ваша книга.

От третьего пошел добродетельный отец к четвертому.

Этот принял сочинителя чрезвычайно вежливо, предложил ему стул и много говорил о его прекрасном слоге; намекал, что новая книга будет украшением литературы, обещал сильное покровительство и благодарил за приятнейшее посещение. Но — увы! — когда мы вышли за дверь, я очень хорошо слышала, как он сердитым голосом говорил слуге:

— Зачем ты пускаешь ко мне всякую сволочь? Если еще когда-нибудь проберется эта рожа ко мне в кабинет, я сгоню тебя!

Вероятно, и сочинитель слышал эти слова, потому что вздохнул тяжело и сказал: «Зачем меня носила нелегкая к этим...» Извините, тут он выразился довольно крепко, и мой дамский язык отказывается передать вам его фразу. «Лучше пойду по частным людям, особенно по вельможам и богатому купечеству», и он начал звонить у всех дверей, где блестела порядочная дощечка. В ином месте затворяли ему дверь под носом, в другом подписывались, особливо когда он со слезами умиления рассказывал о родственном участии в его книге всех журналистов, которых он имел честь сейчас навестить. В одном доме студент не подписался на его книгу, а предложил участие в сочинении с платой ста рублей с листа; а другой молодой человек сказал, что не возьмет по сто рублей с листа, чтоб читать подобные вещи, и что его до сих пор морозит, когда вспомнит напутствие своей бабушки, женщины очень добродетельной. Сочинитель где сердился, где и сам шутил, ловко изворачивался и вернулся домой к вечеру с несколькими новыми подписчиками и, разумеется, с несколькими лчшними рублями в кармане.