Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 162)
— Это будет дешево; каждый испорченный затер стоит вам вдвое дороже.
— Это так; но, однако, знаете, стало к вечеру холод« новато, сыро: не угодно ли вам напиться чаю?
— Угодно.
И Осип Михайлович и жена его сильно ухаживали за винокуром в надежде сделать из него приятеля и исправить завод на приятельском основании, за четверть овса или за десять фунтов масла; но винокур был обстрелян; пил, много пил и все с ромом, начал заговариваться и, не уступал ни гроша; пятьдесят рублей все сидели у него на языке; наконец решительно упился и, всилу выходя из комнаты, проговорил: если пятьдесят рублей — останусь, исправлю; нет — еду с солнцем, прежде солнца,, не стану его ждать, у меня свои лошади!..
— Экой мошенник! — говорил Осип Михайлович, проводя винокура.— Нарезался, нализался, как сапожник, разорил меня на бутылку рому, а все стоит на своем!
— Я тебе говорила,— заметила Полина Александровна,— ты никогда меня не слушаешь...
— Ничего. Правда,' расход неожиданный, но мы по-* правимся; на неожиданный расход нужно только отыскать неожиданный источник дохода — вот и дело в шляпе.
— Ну, так ищи. Мне скоро нужны будут деньги: у генеральши в будущем месяце бал, а к балу необходимо сшить по крайней мере четыре платья.
— Как, матушка, разве ты намерена прожить там четыре дня?. , ,;
— — Боже сохрани! Да я умерла бы со скуки. Это на
один день: утром явишься в одном платье, к завтраку в другом, к обеду в третьем, а вечером в четвертом; а если останемся на другой день, так еще нужно новые четыре платья; назавтра нельзя надеть тех, что были сегодня: осмеют. Я не горничная какая, чтоб ходить ..вечно в одном платье...
—
— Не королева, а так ведется, нельзя отстать от людей. Мне, как иа нож, не хочется ехать, а поеду: не то скажут, ты меня не пускаешь.
— Поедем, коли нужно. А у меня уж есть на примете и небольшой источник. Вот видишь, когда я был в городе и зашел к парикмахеру-немцу куцить для тебя локоны, а тут стоит баба и держит в руке косу, черную да пребольшую: я спросил: что это? А она сказала: «Косу свою принесла продать».— «Разве покупают?» — «Покупают». Тут вышел хозяин и сразу заплатил за косу два целковых.
— Два целковых!?
— Да, "штука — два целковых. Я к немцу с расспросом, он мне и сказал, что покупает волосы хорошего цвета и доброты, что себе, для обихода, а что отправляют в Москву. Там хоть сто пудов купят.
— Ах, ты умница, Жозеф! Да я перестригу всех девок и баб.
— Погоди, Полиночка матушка, не горячись! Это дело нужно сделать умненько. Теперь черт знает что завелось, особливо между столичными, да и сюда залетает; все бредят филантропией, нищих хотят накормить, одеть в атлас и пустить в галопад; все такие, знаешь, человеколюбивые взгляды — должно быть осторожну...
— Разве я не барыня?
— Оно так, да поверь мне, осторожность не мешает; Например, можно покупать волоса по вольным ценам, назначить таксу хоть по гривеннику, даже по пятиалтынному за косу, а так стричь не советую.
— Да ведь иная и за сто рублей не согласится обрезать косу.
— Это предрассудок; а все-таки получит за нее пятиалтынный, и после сама станет смеяться над своим предрассудком.
— Хорошо, так я завтра же объявлю цену и свою волю.
Поутру объявили винокуру, что ему заплатят пятьдесят
рублей; винокур кивнул головой и пошел на завод. Целый день возился он на заводе, и Осип Михайлович не отступал от него ни на шаг; даже там они вместе и обедали. За обедом Осип Михайлович как-то невзначай заметил, что у винокура хорошая таратайка: и легка, и на небольших рессорах, и покрыта прочным лаком. Винокур отвечал, что ее делали мастеровые князя по образцу петербургскому и что коли она ему нравится, то может купить, что он все продает, что у него нет ничего заветного.
— Купить — много денег' нужно, а менять — на что хотите я ' променяю,— отвечал Осип Михайлович,— хоть, например, на мой походный тарантас. Разумеется, я человек честный и вас надувать не стану; не стану уверять, что он первой молодости, но прочный, доброезжий тарантас; впрочем, я вам могу придачи дать, я не хочу вас обидеть.
— Хорошо. Мне бы хотелось еще достать лошадь.
— Извольте, мой почтеннейший, лошадку вам доставлю отличную, любую; выбирайте из конюшни, кроме моей верховой.
— Ну, это мы увидим завтра, а теперь некогда, надо кончать дело.
Винокур пошел лазить по котлам и кадям, а Осип Михайлович ушел к себе в кабинет и позвал своего Тришку.
— Послушай, Тришка,— говорил он,—видел ты винокура?
— Видел, ваше благородие, такой серый.
— Да, да; он, братец, величайший негодяй, меня грабит, берет пятьдесят рублей ни за что ни про что. Надо его проучить.
— Слушаю-с.
— Заметил ты у него рессорную таратайку?
— Заметил-с; вся тонким сукном выбита.
— Ну вот, надо ее выменять на наш старый тарантас.
— Да тарантас-то наш ничего не стоющий: вряд ли променяет.
— Молчи, дурак: врешь, там одного железа на два целковых будет, шины на колесах и гвозди и прочее там все железное, прочное, отличного железа.
— Железо, правда, отличное.
— Он меняется, только просит придачи лошадь. Смотри, ты подбейся к нему, подсыпься мелким бесом... Помнишь, по-старинному, обругай меня, возьми с него взятку и выбери ему коня моего рыжего сапатого: все равно за него никто и десяти рублей не даст. Вот мы и будем в барышах, и ты получишь за труды с него же, дурака.
— Сделаем-с!
— Смотри же, непременно выбери ему сапатого, а не выберешь, я шутить не стану.
И точно, винокур выехал от Осипа Михайловича уже не в своей таратайке, а в тарантасе, и, вместо пары, на тройке, третья пристяжная была — рыжая. Тришка, стоя на воротах, значительно поклонился винокуру, винокур ему сделал ручку. •
— А что? Покатили? — спросил Тришку Осип Михайлович.
— Только пыль подымается.
— А что получил?
— Пустяки, один целковый.
— И то, братец, деньги; на дороге не валяются.
— Покорнейше благодарим, вы нас без хлеба не оставляете.
— А ты собирайся, брат, завтра в поход, повезешь на ярмарку в ** бочек десять водки.
— Увольте меня, ваше благородие, ей-богу, никакого толку не будет и вам только убыток!
— Это что значит? А?
— Да власть ваша, меня все уже знают. Хоть божись, хоть землю ешь, никто не верит: «Знаем, говорят, мы его: что ни продаст — все надует».
— Ты трусишь?
— Да немного и побаиваюсь. С тех пор, как продал на этой ярмарке табак с каменьями, говорят: купцы похвалялись пустить мне эти каменья в голову. За что же я пострадаю? Продал для вашей пользы. Вам еще моя голова пригодится, а то разобьют, как кувшин. Увольте меня; пошлите кого другого: и мне будет безопаснее, и вам полезнее.
— Умные речи! Кого же послать?
— Пошлите Ивана Длинного.
— Да он дураковат.
— Ничего, продать продаст, и вид у него такой важ-нительный, всякий ему поверит.
— Хорошо. Я пойду в погреб, а ты пришли туда Ивана.
Когда явился в погреб Иван Длинный, Осип Михайлович сидел уже верхом на бочке, покуривая трубку; перед ним на другой бочке горела сальная свечка, освещавшая дрожавшим светом длинный темный подвал, уставленный рядами бочек.
— А, Иван! Здорово, любезный. Ты очень хороший человек, я давно это заметил и хочу сделать тебя счастливым.
Иван молча поклонился.
— Да, я хочу удостоить тебя моей доверенности.