Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 110)

І серце теплеє крушить.

Він мовчки чорного сідлає;

За королем покопотів —

І очі гетьмана блищали,

Коли вони перескакали Конець українських степів.

Уже сто літ перевернулось, Як се робилось па землі.

Давно і плем’я те минулось; Сини шукать батьків пішли. Рушення військового слави,

І різанини, і побід,

Як дим, пропав, червоний слід,

І тілько ти, сподар Пілтави, Меж людом моциої держави,

За те всі дякують тобі,

Втяв гарну пам’ятку собі.

Де вітряків окіл крилатий Бендери мов обгородив,

Де бродять буйволи рогаті Меж дуже давнішніх гробків, Там видно цегли ворох цілий, Та цегла мохом поросла.

І кажуть, що от відтіля Король, до дуру дуже смілий, Всю челядь під мушкет зібрав, Востаннє з турком жартовав ³⁸. А про Мазепу ні півслова Ні од кого і там не чуть,

Його заклекотіла путь;

І тільки, бач, що год, то знову В церквах анафему кленухь ³⁹. Да є святая та могила ⁴⁰,

Де Іскра й Кочубей лежать; їх церков з миром схоронила. Цвіте в Дикаиьці цілий ряд Дубів, вони підчас шумлять Онукам, як дідів згубили,

Бо приятелі їх садили Тогді на пам’ятку у сад.

А де ж дочка? Ніхто не знає; Не чуть про єї ні словця.

Ніхто не зна її конця⁴¹.

Хіба в селі як старець грає На кобзі, всячину бриньчить, Про єї пісню заспіває:

Кругом козацтво але кишить; Сльозки в очах дівчачих сяють, Чубами парубки кивають,

А дід насупившись сидить, Згадавши стародавній світ.

ПОВІСТІ

ОПОВІДАННЯ

Быль

Ні холодно було, ні душно, А саме так, як в сіряках; I весело і так не скушно, На великодніх мов святках К И. Котляревский.

Праздник, праздник! Кто тебя не любит? Не сам ли бог назначил человеку день для отдохновения? И это был венец творчества. Шесть дней кипели силы природы ² по воле святого зиждителя, и в седьмой юная земля, как невеста, засверкала в алмазной короне гор, обыскренная лучами солнца, облитая зеленыо лесов и синевою моря! Все было чисто, светло, спокойно. Земля имела царя-человека, и великий зодчий, смотря на свое творение, с улыбкой отдохнул от трудов. Это был первый праздник мира; что может быть святее начала его? Говорят, в ...ской семинарии написано много пудов хрий, и порядочных, и превращенных⁴⁶, о пользе труда и ни одной строчки о прелести успокоения. Очень хорошо! Прекрасно! Но ради чего вам угодно, господа писатели хрий, не представляйте нашу жизнь аспидною доской, исчерченною серенькими цифрами. Везде математика, работа уму — и ничего сердцу! Утешительная мысль о будущей жизни: там мы, усталые путники, положим свой посох и ношу... отдохнем.

Я люблю Италию за ее dolce far niente *, уважаю на Востоке один кейф и как уроженец Малороссии могу ли не обожать праздников? Только я не люблю их в шумном городе, где какой-нибудь бедняк на занятые деньги нанимает извозчика, надевает лучшее платье и под дождем и стужею с самой зари отправляется бороздить уличную грязь в возможных геометрических направлениях; с улыбкою на губах и досадою в душе записывает в передних свое имя ⁴, которое никто не читает, или проговаривает заученные поздравления, которых никто не слушает. Не правда ли, это нисколько не весело?

То ли дело праздник в деревне: поутру благочестивые собираются к обедне; обедня кончилась, и все гуляют как вздумается. Там не косятся на меня, что я приехал в черном галстуке; там я смеюсь громко и еще громче спорю, о чем мне угодно. Удивительно хороша жизнь нараспашку.

К моему дядюшке, бывало, в праздник наедет, боже мой! сколько добрых людей: ближний наш сосед с женою, наша соседка с своим мужем, отставной полковник, трехфутовая фигурка, вечно зашитая в мундирный сюртук; бывший заседатель Иголочкин, подлинно прямой человек — во всю жизнь я ничего не видывал подобнее аршину, еще кто-то в шалоновом сюртуке, еще что-то в белой жилетке, еще и еще... да их всех и в день не описать!

А вот видите ли в углу старика с крестом на шее? ⁵ С ним не шутите: он смотрит в землю, а далеко кругом

видит; «он дока», говорят мои земляки; не имея ничего, дослужился до чинов и крестов и благоприобрел в вечное и потомственное владение славную деревеньку, с лугами, и лесами, и мельницами, и рыбными ловлями, и прочая — так написано в крепостном акте. Прочтите, когда не верите; это должно быть в архиве. Говорят злые люди, як о-б ы он продавал... ну, продавал все, что можно продавать... Да это чистая ложь: посмотрите, какой он смирный!

Вот новоиспеченный помещик Евсей Кузьмич Носков. Он служил подпоручиком в пехоте и носил под мундиром отчаянные манжеты. Укравши назад год и два месяца в нашем уезде себе невесту, он вышел в отставку и сделался помещиком. Впрочем, он добрый малый и в больших связях: в Петербурге его короткий приятель в какой-то канцелярии служит журналистом! «Может, — говорит Евсей Кузьмич, — он теперь заважничал; а прежде мы с ним жили душа в душу».

Вот еще Иван Иванович, Петр Петрович, Федор Федорович — рекомендую: препорядочные люди; не смотрите, что они так неловко кланяются — не столичные!

А дядюшку и забыл было! Не этого дядюшку, у которого гости, — этот сам по себе, а другого дядюшку, пре-любезного человека! Видите, в сером казакине с отложным воротником и в сапогах с острыми китайскими носками, смеется себе мой дядюшка. Экой проказник! Советую с ним познакомиться: у него растут славные арбузы.

Сели за стол. Между тем как хозяйка убедительно просит отведать и борщу с перепелками, и жареной индейки, и каплуна под лимонным соком, хозяин предлагает прохладительное:

— Петр Петрович, не хотите ли рюмочку сливянки? Василий Васильевич, вы охотник до рябиновки: это пре-полезная настойка, я ее предпочитаю золототысячнику. А вы какую предпочитаете, Евсей. Кузьмич?

— Чужую-с.

Гости хохочут.

— Но что же вы больше пьете?

— Хмельное-с.

Всеобщий смех. Кузьмич и в полку слыл остряком.

Отобедали. Дамы удалились в гостиную, где на столике, покрытом синею ярославскою скатертью, их ожидали плоды и варенье.

Мужчины закурили трубки. Разговор сделался шумнее.

— Святая старина, — басил сосед с орденом, — теперь не то, что было; молодежь стала просвещаться, мечтать, все рассуждают!

— Смею доложить, — сказал Иголочкин, — мы имеем свои формы...

— Да и как прежде учили! — перебил сосед. — Все великие люди, небось скажете, из нынешней молодежи?..

— Об этом-то я вам и докладывал..

— Чтоб у меня не взошла рожь к назначенному сроку! — кричал Носков. — А на что палки растут? Я поставлю на своем! Ох, это хамово племя! Гром не грянет— мужик не перекрестится.

— Но всходы зависят не от приказчика, а от погоды, — заметил кто-то.

— В службе что за отговорки!

Некто в шалоновом сюртуке плюнул и понюхал табаку. Нечто в белом жилете, сидя в уголку, хохотало до упаду, закрыв лицо пестреньким платочком. И к чему это, подумаешь; как будто лицо — что-нибудь запрещенное? Я полагаю, это так, странность.

— Да не так давно, в Семилетнюю войну ⁶, не отретируйся Апраксин⁷, мы бы дали немцам то во оно как е во, — пищал, подбоченясь, маленький полковник. — Вот, например, под Грос-Згерндорфом я приказал моим кирасирам готовиться к атаке, да как крикну: «тово! и ну ево» во весь карьер...

Разговор делался шумнее. Слова и речения, противоречащие друг другу, мешались, сталкивались и отражались в ушах, как цветные стекла в калейдоскопе.

Я предложил моему приятелю N. прогуляться; мы подошли к дверям. У самого порога стояла наша соседка и, крепко держа за полу своего мужа, спрашивала:

— Куда ты идешь?

— Я имею надобность.

— Какую надобность?

— Да так, душечка, право, так, -

■— Ох, этот мне так! Ты вечно не бережешься, сегодня выпил два стакана холодной воды! Так совсем можно охолодить себя. Что со мною будет тогда?..

Тут мой приятель затворил дверь, и мы очутились на свободе.

Эт0 было весною, под светлым небом Малороссии. День вечерел. Зеленые берега реки трепетали в золотых отливах; белые пушистые ветки цветущих черешен, разрумяненные последними лучами солнца, стыдливо выглядывали между темных ветвей дуба; кудрявые яблони наполняли воздух ароматом; спокойная река, как перламутр, менялась в радугах; рсзвушки-рыбы сновали по ней; яркие серебряные нити ивы прихотливыми всгілссками брызгали жидким золотом. А небо — боже мой! — как было хорошо это чистое небо!.. Ни одной тучки, ни одного пятнышка. Только в вышине вился белый голубь; как алмаз горел он в безграничной синеве, все выше и выше, и... светлою искрою угас в эфире...

Люблю я тебя, милая родина! Роскошна твоя природа, чист и нежен воздух твой; неземным сладострастием он наполняет грудь мою!