Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 111)
На зеленом лугу играют поселяне. Там пестрая толпа девушек: они поют и вытягиваются длинною цепью, свиваются в венки, развиваются, живою вереницею мчатся по лугу, то, рассыпаясь, ловят друг дружку; звонкие песни их оглашают окрестность.
Далее парубки играют в мячи. Присутствие
Игра в мячи шла превосходно. Тут был
Согласитесь, нельзя не любить эту игру. Сколько мыслей приходит в голову, глядя на нее! Не похож ли человек на мяч, часто я думаю, и судьба, как судовый паныч, по прихоти своей заставляет его лететь то выше, то ниже; во всяком случае впереди один финал — падение.
Мы подошли к гулявшим.
Старики не участвовали в играх, а, собравшись в кружок, вспоминали свое молодечество. Старухи, глядя на парубков и девушек, мысленно их сватали и мечтали о будущих свадьбах. Молодежь существенно наслаждалась настоящим. Все были веселы, довольны, счастливы. Чего ж более?
Я смолоду любил сельскую жизнь и посвятил не одну слезу чувствительному Геснеру8. Беззаботная радость поселян очаровала меня; я начал идиллически верить в земное счастье людей, как дитя верит сказке няни о безбровом оборотне, как невинная девушка верит клятвам своего любовника; но случай так жестоко уничтожил мои мечтания!
Выливали ли вы сусликов? Верно, нет? А я так выливал. Послушайте. У меня во время оно был учитель-семинарист, высокий тощий философ, в длинном голубом сюртуке на заячьем меху, с неразрезанными полками и в полу-ботфортах. Он назначит, бывало, мне урок из латинских вокабул, а сам ходит по комнате, закинув на спину руки; ходит долго, ходит и нюхает табак, еще ходит и свистит; потом берет картуз, берет ведро и отправляется на охоту — выливать сусликов.
Латынь для меня пахла пшлыо. «Отчего же, — подумал я, — мне нельзя охотиться?» — просил книгу под стол, промыслил ведро воды — и вот я уже в поле.
Приволье жить в степи! Вышел за двор: вправо волнуются, шумят богатые нивы; влево ярким ковром раскинулся душистый сенокос, вверху звенит жаворонок, а внизу так и шныряют между травою мои неприятели — суслики.
Я скоро нашел норку этого зверя и начал лить в нее воду; вода заурчала и наполнила норку. Я притаил дыхание. На поверхность воды взбежал пузырь и лопнул, за ним другой — и тот лопнул, и вслед за этим показалась мокрая головка суслика. Увидя меня, он попятился назад; назади вода — враждебная стихия; впереди я, человек — существо страшное. Бедный зверек остался неподвижен. Уже жадная рука моя была протянута схватить его и — опустилась: передо мной, со всею педагогическою важностью, стоял учитель; вид его был грозен, лицо пылало, полы сюртука играли с ветром, и указательный перст десницы был поднят кверху...
— Что ты здесь делаешь? — спросил учитель.
— Выливаю суслика,
— Как ты мог сметь это делать?
— Я у вас выучился.
— Э-э-э! Знаешь ли ты: quod licet Jovi, non licet bovi? 47 Понимаешь?..
И, договаривая эту пословицу, он уже тянул меня довольно невежливо домой. О, проклятая латынь! Я не понимал ее, но из дела подозревал в ней что-то недоброе; варварские рифмы Jovi и Ьоѵі неприятно отзывались в ушах моих. Этого мало: у нас были гости. Сколько насмешек вытерпел я при чужих людях от злого педагога! Сколько слез мне это стоило!.. Бог с ними, и врагу моему не советую трогать сусликов; пусть они живут в своих норках.
Много лет прошло после этого приключения. Давно уже мой учитель сочетался законным браком; уже его дети бегло склоняют cornu 48, но я живо помню бедного мокрого суслика, с его испуганною мордочкою, с его глазами, устремленными на меня в каком-то глупом недоумении.
Увеличьте этого суслика аршина в два с четвертью, оденьте в лохмотья, поставьте иа задние лапы — это будет верный портрет человека, который попался нам во дворе. Равнодушно смотрел он на игры, напевая что-то вполголоса, и, казалось, не замечал нас.
— Здравствуй, Андрей, — сказал N., подходя к незнакомцу.
— Здравствуйте, — ответил он, поворотя на нас свои оловянные глаза.
— Отчего ты не идешь гулять?
— Гулять?., гм!..
Глупая улыбка искривила лицо Андрея; он почесался в затылке.
— Разве ты не хочешь?
— Андрей не хочет: его не любят люди, а он их боится.
— И нас боится?
— Вас?..
Он пристально посмотрел на нас и опустил голову, как бы стараясь что-то припомнить, опять бегло взглянул и побежал, повторяя: «Страшно Андрею!»
— Что это за чудак? — спросил я N.
— Сумасшедший.
—
он?
— Это его двойник. Недавно перестали говорить в здешней деревне о приключении, которое лишило ума этого несчастного. Если тебе будет приятно, я готов рассказать.
— Да как это может быть неприятно? Слушать приключение, в конце которого человек сходит с ума, это верх блаженства в наш век ужасов! И ты, обладая таким сокровищем, скрывал его!..
Странный человек N. Глядя на него, вы никак бы не подумали, что он знает хоть одно подобное происшествие! Я сам, клянусь вам, не подозревал этого, а вышло противное!
Мы сели на траву, и N. начал говорить.
II
Хіба уже бідному любити не треба?
Несколько лет назад не было в С * казака краше Андрея, да и богатством он не уступал самому выборному: у него было два плуга волов; всякое лето отправлял он несколько огромных возов в Крым за солыо или на Дон за рыбою. Чего, бывало, не навезут оттуда! Тарани, чабака, сельдей и всякой всячины; почти вообразить невозможно сколько! А коровы какие у него были! А овцы! А кабана, бывало, кормит к рождеству какого! Я сам был у него в саду: что за прелесть! В саду стоит будка, в будке сидит дед-сторож — гроза соседних мальчишек. У этого-то деда прошу отведать фруктов!
А в хате чего то не было! В переднем углу, как в цветнике, между засушенными гвоздиками и васильками стояли два образа, писанные на кипарисных досках, а кипарис, как известно, дерево пахучее, у нас не растет. Андрей на. славу заплатил за них два с полтиною и фунт воску суз-. дальскому разносчику, и то разносчик по дружбе уступил так дешево. Добрые люди эти суздальцы!
На полке красовался длинный строй мисок, настоящих, из Ични, с глазурью, с лапчатыми узорами. Вся печь была исписана клеточками, звездочками, точками красными, черными, желтыми. Хохлатые голуби ворковали под печкою, на печке мурлыкал серый кот. «Обилие в дому Андрея!»— говаривал, облизываясь, наш приходский дьячок, Да как не сказать этого?
Будь дурак, да богат — назовут умным. Так мудрено ли, что Андрей, малый неглупый, при своем богатстве, взял верх над всеми молодыми людьми в деревне? Где он, там веселье, и песни, и хохот. Парубки старались подражать ему; девушки по нем вздыхали. Да не только в С *, а в целом околотке!
Например, в Кринице на ярмарке народу, может быть, тысяча с лишком бывает: и купечество, и духовенство, и дворяйство, и даже сам заседатель — Андрею все трын-трава! Как разгуляется — что твои запорожцы! Наймет скрицку да бубен — и пошел по ярмарке... Шапка на нем сивых смушков; свитка синяя перетянута красным поясом? шаровары полосатой пестряди; сапоги юхтовые.
Был один только отставной капрал Нейшлотского карабинерного полка, который мог танцевать с Андреем. Где собралась куча народу, там, верно, они тешатся. Капрал вытянется в струнку, как перед начальником, руки по швам, глаза направо; только ноги пишут разные узоры. Андрей станет против него, заложит большие пальцы за пояс, наклонится вперед, взглянет на сапоги — и пошел выделывать такие хитрые вензеля! Ударит трепака — земля трясется! А как начнет косить вприсядку — господи боже, что за удаль! Теперь нет таких танцоров.
Вдруг Андрей перестал танцевать, перестал гулять; все грустит, молчит, все думает; товарищи не узнают его; вер« но, его сглазили или изурочили. Разно говорили об этом, разно думали, и никто не мог догадаться; а Андрей просто влюбился, да еще как! Оно бы ничего, да лукавый попутал Андрея: он влюбился в панночку!
Там, под-горою, стоит дом Фомы Фомича, моего двоюродного дедушки; одна сторона дома спряталась в сад, а другая безжизненно смотрит своими битыми окнами на широкий двор; этот двор теперь зарос травой, а прежде* при жизни дедушки,, экипажи соседей не давали ей показываться из земли; нередко и коляска маршала гордо катилась по нем и, стуча и хлопая ветхими членами, останавливалась перед крыльцом. Хозяин дома, в нанковом сюртуке, с косою и Очаковским крестиком9, умел достойно принять именитого гостя, глубокомысленно разговаривал
о губернских новостях и убедительно доказывал, отчего в гербе его петуший хвост и роза, а не другие цветы.