Пётр Галигабаров – Разборы на живых. Правдивые истории психолога о жизни, отношениях и принятии (страница 3)

Ирина рассмеялась и чуть покраснела. Слегка. Но интерес её, судя по мимике, возрос. А я продолжил:

– Мы с Серёжей наполнили эти штуки водой, выбрались на крышу и принялись швырять в прохожих!

– Вы попали в Лабковского? – спросила Ира, обомлев.

– Нет, конечно. Михаил Александрович в те годы, насколько я знаю, работал школьным психологом. Он даже признался в одном интервью, что директор учреждения не понимал, чем должен заниматься психолог и какие у него функции. Мы в тот день не попали, слава богу, ни в кого. Пострадал от нашего хулиганства только Серёжа. Когда родители обнаружили пропажу из обувной коробки упаковки резиновых изделий, то…

Я не стал подробно описывать, как влетело моему другу, но Ира и так догадалась и сочувственно замотала головой.

– Главное в этой предыстории в том, что Михаил Лабковский работал школьным психологом в те годы, когда я сбрасывал на прохожих «капитошки» из презервативов, – подытожил я, улыбнувшись.

– Но как вы впервые познакомились? Когда?

– В 2004 году. Тогда я ещё не был практикующим психологом, но стал молодым отцом – родилась дочь. И, ночуя на даче, пытаясь вырастить на нашем огороде кабачки и прочие овощи для своей семьи, я познакомился с Михаилом Александровичем. Он тогда не был таким популярным, но уже был медийным. В позднее время на одной радиостанции он вёл программу «Взрослым о взрослых»…

– Не слышала, – вставила Ира, которая выглядела всё более и более озадаченной. Словно в голове её происходил нужный мне (и ей) когнитивный сдвиг, внутренне ощущаемый ею как смещение тектонических плит матушки-Земли.

– И не удивительно. Чем ты занималась в 2004 году?

– Мне было два годика, – ответила она, смущаясь.

– А мне было двадцать четыре, и тогда я впервые познакомился с Лабковским, а он уже выступал на радио и давал советы. Как думаешь, зачем я рассказал тебе эти истории?

– Я пытаюсь угнаться за человеком, с которым у меня разница… Я даже не могу посчитать. Получается, он уже был психологом, когда меня и в задумках у родителей не было. А раскручивать себя он начал, когда мне было два года…

Ира рассмеялась. Потом поделилась, что представила себя пухлой малышкой в подгузнике, ведущей сессии с клиентами.

– Теперь я буду стремиться сравнивать себя с самой собой и собственными успехами, а не оглядываться на других, – подытожила она в финале нашего часа.

А какие выводы сделали вы?

Кстати, я же упоминал и Андрея Курпатова! Помните? Хотите знать, почему?

Был клиент – тоже психолог, который сравнивал себя с ним и сказал: «К чему заниматься этой работой, если мне никогда не быть Курпатовым?» Пришлось ему рассказать о том, что я впервые познакомился с Андреем Владимировичем в 2005 году, когда тот появился на телевидении со своей программой. А спустя 20 лет я сам стал спикером Международного форума специалистов когнитивно-поведенческой терапии в Санкт-Петербурге, на котором в 2024 году выступал доктор Курпатов. У упомянутого мною клиента тоже произошёл сдвиг в оценке ситуации и своего места в мире психологических услуг.

А у вас? Вдруг внутри вас тоже живёт самозванец?

Есть что ему возразить?

Ты сравниваешь свою жизнь с чужой сценой?

«Я смотрел, как он читает свои стихи со сцены, и меня переполнило щемящее чувство, а потом я расплакался», – так мой клиент, 43-летний мужчина из мегаполиса, описал самое яркое событие недели. Он дал согласие на то, чтобы наша работа стала частью этого рассказа.

– Правильно ли я понимаю – слёзы навернулись на концерте Вани Дмитриенко?

– Да.

– Почему тебе важно это обсудить? – уточнил я.

– Хочу понять себя. Мне неясно, отчего это случилось. Это же связано с эмоциями? Верно?

Я кивнул.

– На прошлой сессии мы как раз разбирали тест Лихи… У меня сложности с принятием некоторых… – он замолчал, захлестываемый чувствами.

– Спасибо, что вспомнил. Да, у тебя действительно высокий балл по шкале «Непонятность» – ощущению, что внутренние реакции не имеют причины. Если мы разберём этот момент с концерта, то, возможно, найдём источник. Это шаг к твоей цели – лучше понимать и принимать себя.

Мы начали разбираться. Со слёз, в которых он распознал смесь чувств.

– Я ощутил грусть, но в ней было что-то ещё… Восторг? Радость за Ваню. И тоска – по себе. Ты говорил, мы грустим, теряя что-то ценное. Для меня важно быть востребованным. И когда зал зажёг огоньки телефонов…

Он снова замолчал.

– О чём ты подумал в тот миг, когда вспыхнули эти огни?

– Как круто! Он так молод, а у него уже такой успех…

Я видел эти кадры. Заканчивался 2025 год. Молодой артист на сцене, энергия, обожание – всё выглядело очень естественно. И почему-то я вспомнил другое: шоу Майкла Джексона из моего советского детства. Истеричные поклонницы, которых силой уводили со сцены, – всё казалось тогда наигранным, чужеродным. Контраст был разительным.

– Если он так молод и успешен, то что это значит для тебя? – спросил я.

– То, что я неудачник, – прозвучало тихо и ясно.

Вот оно. Дезадаптивное убеждение, поднятое из глубин, лишило его радости в тот вечер.

– Могла ли эта мысль вызвать грусть и слёзы?

– Да, – он снова поник.

– Помнишь, мы уже находили этого «неудачника»? Мы не можем стереть его навсегда, но можем расшатать веру в него. Встречать как старого, назойливого друга, с которым уже не по пути.

– Помню эту метафору.

– Давай опровергнем эту идею? Сравним твой путь и путь артиста. Ты знаешь, во сколько лет он начал?

Мы поговорили о биографии музыканта. А затем – о фактах из жизни самого клиента: о его карьере, преодолённых кризисах, отношениях, которые он выстроил. О том, что для него по-настоящему ценно. Мы нашли примеры, которые его «неудачник» упорно игнорировал. К концу сессии в его глазах появилось больше спокойствия и понимания.

После встречи я снова вспомнил Майкла Джексона. Он тоже начал путь рано. Его часто называют «лишённым детства». Но что было за сценой? Жестокость отца, унижения, травля из-за внешности. Детство детству рознь.

В этом, пожалуй, и есть главный вывод. Сравнивая свою жизнь с чужой, особенно с той, что ярко освещена софитами, мы почти всегда сравниваем свою закулисную суету с чужим сценическим образом. Мы видим результат, но не знаем всей цены, которая за него заплачена. И забываем о ценности собственного пути – со всеми его неочевидными победами, тихим мужеством и уникальным рисунком.

Слёзы моего клиента были не просто грустью. Это был сигнал – сигнал о том, что он сравнил свою целую, сложную, настоящую жизнь с блестящим фасадом. И наша работа – не в том, чтобы отвергать чувства, а в том, чтобы вернуть человеку право на собственную историю, со всеми её цветами и тенями. Чтобы в следующий раз, услышав чьи-то стихи, он мог позволить себе просто радоваться – без несправедливых сравнений.

Ты уже не тот ребёнок, который убежал

Я обвёл собравшихся в комнате подростков взглядом и спросил:

– Знаете, что я сделал?

Конечно, они не знали и даже не пытались предположить, не накидывали вариантов. Тогда я сам ответил на заданный вопрос. А потом пояснил, зачем привёл этот пример из собственной жизни:

– Часто в работе психолога я сталкиваюсь с тем, что клиенты не придают значения тому, как выросли, изменились с годами. В моменты, которые наш мозг воспринимает как опасность, многие скатываются в беспомощность своих детских лет и забывают о приобретённых полезных навыках. Вот вы, как считаете, пару лет назад были точно такими же, как сейчас?

– Нет, я точно изменился, – ответил один из пришедших парней: тринадцать лет, на голову выше меня.

Затем ответили и другие подростки, после чего мы перешли непосредственно к психологической игре: я объяснил правила, раздал карточки, распределив роли…

Хотите, я и вам расскажу ту историю из моего прошлого? Знаете, что я сделал?

Это случилось летом. Мне было, кажется, двенадцать. В составе клуба юных археологов «Резерв» я выехал на раскопки. Мы жили в палатках посреди леса неподалёку от ручья, а в километре раскинулась и неспешно несла свои воды широкая река. Часть дня проходила на раскопе, другая – в праздности. Если была моя очередь дежурить на кухне, я занимался розжигом огня, готовкой еды на весь лагерь…

В один из дней на стоянку приехал автомобиль, из которого вышли незнакомые люди. Они прошли к руководителям. Я читал, лёжа у себя в палатке. Кажется, «Чарли и шоколадная фабрика». Не помню точно. Но внезапно ко мне прибежал один из друзей и сообщил, что приехали журналисты с телевидения. «Они хотят взять интервью у кого-нибудь из нас, – сказал товарищ. – Прикинь! Саша предложил тебя. Ты же раньше всех вступил в археологи!»

Меня током прошибло. Это был страх.

Я закрыл книгу, вылез наружу из брезентового «дома» и, ничего не объясняя другу, поспешил по тропинке к реке: вниз, вниз, вниз с сопки. По пути свернул влево, за зелёную изгородь лещины, и дальше – вверх по нехоженой земле в лес. Я ушёл недалеко, но достаточно. До меня долетали обрывки фраз из лагеря. «Где Петя?!» Меня колотило. Я очень боялся, представляя, как мне суют под нос микрофон, нацеливают объектив камеры. «Бррр!»

В конце концов журналисты укатили, записав других ребят и интервью с руководителями. Я вернулся, слегка покусанный комарами…

Прошли годы. Я стал по работе сниматься в репортажах для телевидения. Сначала волновался. Но с каждым дублем становилось проще, и проще, и проще. Останови меня сейчас журналисты посреди улицы – я не растеряюсь и отвечу на их вопросы.