Пётр Фарфудинов – Сборник криминальных рассказов. Нулевой пациент и Чужие дети (страница 7)

Но главная трагедия была еще впереди. Пока шли суды, Лера оставалась одна. Анна металась между работой, адвокатами и поездками в СИЗО к сыну. Максим пытался влезть в ее жизнь, но он был для них обоих чужой, пропитанный запахом предательства. Однажды Лера не вышла из своей комнаты весь день. Анна, вернувшись поздно, вломилась в дверь. Девчонка лежала на кровати в неестественной позе, рядом – пустые блистеры от каких-то таблеток, выкопанных из глубины аптечки. Скорая, реанимация, промывание. Врачи вытащили ее с того света. «Почему?!» – рыдала Анна над белым лицом дочери. Лера, придя в себя, посмотрела на мать стеклянными глазами и сказала шепотом, от которого застыла кровь: «Мне было интересно, заметит ли кто-нибудь, если меня не станет. Ты заметила. Папа – нет».

Это был последний гвоздь. Максим, стоя у больничной палаты и глядя на иссохшую в больничной койке дочь, наконец УВИДЕЛ. Он увидел не проблему, не обузу, не вину. Он увидел своего ребенка, сломанную жизнь, которую он сломал своими руками, лаская чужую молодую спину. Он опустился на колени прямо в больничном коридоре и завыл. Тихим, безумным, животным воем потерявшего все самца. Его выгнали. Он пошел в свой большой, чистый, мертвый дом. Он зашел в комнату Леры. На столе лежал дневник. На последней странице, датированной днем ее попытки, было написано: «Папа сегодня опять обещал прийти. Он купил мне слона. Плюшевого. Мне тринадцать лет. Он думает, мне пять. Он любит ту, у которой, наверное, тоже есть папа. Интересно, он тоже ее забывает? Я хочу, чтобы меня забыли все. Навсегда».

А Кирилл в это время ехал в этапном вагоне в колонию для несовершеннолетних строгого режима. Его сосед по нарам, тощий паренек с выколотыми звездами на висках, спросил: «За что?» Кирилл, глядя в решетку на мелькающие огоньки чужих городов, ответил: «За то, что хотел, чтобы папа заметил». Паренек хмыкнул: «Брат, да наши отцы нас уже и не вспомнят. Мы здесь – уже призраки». И это была правда.

Эпилог писался кровью. Лера выписалась из больницы, но часть ее осталась там. Она молчала неделями. Анна уволилась, посвятила себя дочери, но мост между ними был сожжен, и строить новый приходилось на пепле. Максим продал все, что мог, пытался отдать деньги семье. Анна брала молча – на лечение, на адвокатов. Его присутствия она не принимала. Он стал призраком, бродящим вокруг своего бывшего счастья.

Однажды он поехал на свидание к Кириллу. Его провели в длинный зал с гулким эхом. Кирилл вышел другим. Из мальчика вырос сутулый, острый, как гвоздь, юноша с глазами старика. Они сидели, разделенные толстым стеклом. Максим, задыхаясь, говорил о том, что нашел нового адвоката, что будет подавать апелляцию, что он… что он любит его. Кирилл долго молчал, потом поднес трубку к губам. «Знаешь, папа, – сказал он тихо, беззлобно, и от этого было в тысячу раз страшнее, – здесь есть парень. Его отца убили на зоне. Он говорит, что это справедливо. Кто-то должен отвечать. Ты ответил?» Максим не нашел слов. Он видел, как в глазах сына гаснет последняя искра – искра надежды на то, что отец поймет. Свидание закончилось. Кирилл встал и ушел, не оглянувшись. На проходной охранник, видавший виды мужик, глянул на поседевшего, сломанного мужчину и бросил, закуривая: «Своих привел? Ну, бывает. Теперь их здесь воспитываем. Следующий!»

Максим вышел на промозглую, осеннюю улицу провинциального городка, где когда-то мечтал о красивой жизни. Он сел в свою дорогую, теперь ненужную никому машину и бился головой о руль, пока не приехала скорая. Инфаркт. Не смертельный. Просто предупреждение. Лежа в больничной палате, в той самой, где когда-то работала Анна, он смотрел в потолок. Ему казалось, что он слышит детский смех. Свой, их общий, десять лет назад. Он протянул руку к пустоте. И заплакал. Но слез уже не было. Только сухая, разрывающая грудь судорога. Бумеранг вернулся. Попал точно в сердце. И жизнь, полная трагизма, которую он уготовил детям, стала его собственной жизнью. Навсегда.

А где-то в другом городе Юля, проверяя тест с двумя полосками, в ужасе уронила его в раковину. Цикл замыкался. Готова ли она стать матерью? Или новой Анной? История не заканчивается. Она только делает круг, чтобы начаться снова. Для кого-то другого.

Жизнь после точки – не жизнь, а медленное растворение в собственной ядовитой памяти. Больница выплюнула Максима, как неусвоенный организмом яд. Он вернулся в квартиру, где теперь гуляли сквозняки и призраки. Детский смех, который ему мерещился, сменился тиканьем батареек в брошенных игрушках. Он начал пить. Не для удовольствия, а для тушения внутреннего пожара, который пожирал его изнутри. Дорогой коньяк лился в него, как бензин в горящий дом.

Анна с Лерой жили теперь в съемной однушке на окраине. Денег от продажи их прежней квартиры уходило на адвокатов, психологов для дочери и скупые передачи сыну. Лера говорила мало. Ее терапией стал карандаш и бумага. Она рисовала чудовищ. Не сказочных, а бытовых: огромного мужчину с пустым лицом и кошельком вместо сердца, девочку, падающую в колодец из телефонов, мальчика в клетке, которую держит та же рука с кошельком. Психолог смотрела на эти рисунки и тихо просила Бога о душевной силе. Анна устроилась на две работы: днем кассиром в гипермаркете, ночью— уборщицей в офисе. Ее любовь к детям превратилась в железную, обезболивающую функцию: накормить, одеть, отвезти к врачу, отправить передачу. Чувства были слишком роскошны, на них не оставалось сил.

Кирилл в колонии «Восход» проходил свои университеты. Его не били – битье было для мелких. С ним работали психологически. Старшие «авторитеты», такие же забытые дети, но уже с криминальным стажем, видели в нем «сынка» – презирали за мягкость начала, но присматривались из-за ума. Один из них, по кличке Философ (бывший студент истфака, посаженный за разбой), как-то сказал ему в накуренной камере: «Ты, Кирюха, не от мира сего. Ты сюда из обиды пришел. Это самое страшное. Обиженный либо сломается полностью, либо станет опаснее любого отморозка. Потому что ему уже нечего терять. У тебя потеряно?» Кирилл молчал. Он думал о сестре. Это была его единственная оставшаяся связь с миром «оттуда», и она была тонка, как паутина.

И вот в этот момент Максим, в пьяном угаре раскаяния и отчаяния, совершил новую роковую ошибку. Он узнал, что главный свидетель по делу Кирилла, тот самый Димон, которого так и не нашли, якобы объявился в соседнем городе. Максиму в голову пришла безумная идея, осенившая его, как божественное откровение: он найдет Димона, заставит его дать другие показания, снять с Кирилла часть вины. Он видел в этом шанс на искупление. Это был порыв, лишенный всякой связи с реальностью, но им движимый.

Он поехал. Нашел в том городе сомнительные места, оставил там крупную сумму денег как «залог доверия». Ему дали наводку: Димон скрывается на заброшенной даче за городом. Алкоголь и вина сделали его слепым и глухим к опасности. Он поехал один, без полиции, с только что снятой в долг пачкой денег в кармане – выкуп за «молчание» свидетеля.

Там, в полуразрушенном доме с выбитыми стеклами, его ждали. Но не Димон. Его ждали два молодых парня, голодных, злых, таких же потерянных, как когда-то Кирилл. Кто-то сверху дал команду «развести лоха». Они увидели перед собой не мужчину, а функцию: дорогая одежда, толстый кошелек, запах дорогого алкоголя и страха. «Ты отец того пацана, что сидит?» – спросил один, вертя в руках монтировку. Максим, пытаясь сохранить достоинство, кивнул, достал деньги: «Я хочу поговорить с Димоном. Это вам за…». Он не успел договорить. Удар монтировкой по коленной чашечке хрустнул, как сломанная ветка. Боль, белая и абсолютная, пронзила его. Он упал. Деньги высыпались на грязный пол. «Папик приехал, – усмехнулся второй, собирая купюры. – Димон тебе передал, что он тут ни при чем. А еще передал, что твой сын – тварь, которая подвела всех. И что таким, как ты, надо гореть в аду. Но мы милосердные».

Его не убили. Его избили так, чтобы запомнил. Сломали ребра, выбили зубы, разбили ему лицо в кровавое месиво. И оставили лежать в холодном доме, прихватив телефон, часы, все. Он пролежал там почти сутки, приходя в сознание и погружаясь в бред. Он видел лица детей: маленького Кирилла на качелях, который кричал: «Папа, посмотри!»; Леру, закутанную в плед, читающую книжку. Он звал их, хрипел, плакал. Но спасла его не память, а слепая удача: дачный участок приглянулся бомжам для ночевки. Они нашли его и, обобрав до нитки, все же вызвали «скорую».

Новое отделение реанимации. Новые операции. Анне позвонили из больницы как из «ближайшим родственникам». Она приехала, увидела бесформенное тело, опутанное трубками, и не почувствовала ничего. Пустоту. Медсестра, сочувствуя, сказала: «Мужчинка ваш, видать, в опасные дела ввязался». Анна кивнула: «Да. В самые опасные. В семью». Она оформила ему квоту на лечение и ушла. Навещать не стала.

Пока Максим боролся за жизнь в палате интенсивной терапии, Лера получила письмо от брата. Оно было коротким, написанным корявым почерком на тетрадном листе:

«Лерка. Держись там. Я все знаю про тебя (мама писала). Не делай больше так. Если уйдешь ты, мне здесь вообще незачем держаться. Я, может, и монстр теперь, но твой брат. Вы с мамой – мой берег. Пусть он и далеко. Папу… забудь. Он сам себя забыл. Крепче обнимаю, чем могу».