Пётр Фарфудинов – Сборник криминальных рассказов. Нулевой пациент и Чужие дети (страница 4)
Когда фургон, подпрыгивая на колдобинах, подъехал к месту, было уже поздно. Слишком поздно даже для этого места.
Двое молодых людей лежали на промозглом бетонном полу. Один, в чёрной толстовке, не двигался. Его лицо, обращённое к грязному потолку, было цвета влажного пепла. Глаза, широко открытые, смотрели в никуда, отражая тусклый свет фонарика медиков. Рядом с его окоченевшей рукой валялся одноразовый шприц.
Второй был жив. Но это была такая жизнь, от которой мороз пробегал по коже. Он лежал на боку, скрючившись калачиком, и тихонько стонал. Его руки от кистей до локтей представляли собой нечто невыразимое. Казалось, плоть на них не горела, атаяла, обнажая мясо, испещрённое фиолетовыми и жёлтыми подтёками. Язвы, глубокие и зияющие, сочились сукровицей и гноем. Тот самый сладковато-гнилостный запах, который врачи называют «ароматом некротической ткани», висел в воздухе плотным, осязаемым облаком. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу.
Фельдшер Макар, мужчина с лицом, высеченным из граница многолетним опытом, лишь сжал губы. Он натянул вторую пару нитриловых перчаток поверх первой. Его напарница, молодая санитарка Аня, отвернулась, подавив рвотный позыв.
– Сепа, – коротко бросил Макар, имея в виду сепсис – заражение крови. – Гангренозные процессы. Вызвали слишком поздно.
Они работали молча, с каменными лицами. Лились литры антисептика, вычищались карманы гноя, накладывались стерильные повязки, которые насквозь пропитывались за считанные минуты. Все движения были отточены, быстры, лишены какой-либо теплоты. Это была не помощь. Это был ритуал констатации. Они боролись не за жизнь, а против немедленной смерти, чтобы доставить тело в инфекционное отделение, где ему предстояло умирать уже официально.
Пока они переносили первого, мёртвого, на носилки, живой прошептал сквозь лихорадочный бред:
– Мы… просто… один раз… Он сказал, чистый… Всем хватило…
«Он». Безымянный, безликий. Человек, который принёс шприц. Который, возможно, наблюдал со стороны, как они кололись. Который потом просто ушёл, оставив их умирать в грязи. Для «него» они были не людьми, а завершённой сделкой. Отработанным материалом.
В приёмном покое инфекционной больницы, куда доставили выжившего, взяли анализы. Стандартная процедура. Результаты пришли через несколько часов.
Врач, женщина лет пятидесяти с усталыми, но не утратившими сострадания глазами, вошла в бокс. Она посмотрела на юношу, на его изуродованные, забинтованные руки, на капельницу, вводящую в его вены мощные антибиотики.
– Как тебя зовут? – спросила она тихо.
– Дима…
– Дима, – она села на стул рядом. – Слушай внимательно. У тебя газовая гангрена, вызванная клостридиальной инфекцией. Это бактерии, которые живут в земле, в пыли. Они попали к тебе прямо в кровь. Твой организм с ней борется, но… – она сделала паузу. – Но есть ещё один результат. По анализу крови. Дима, у тебя ВИЧ. И гепатит С.
Он не закричал. Он не заплакал. Он просто уставился в потолок, и в его глазах что-то окончательно погасло. Весь мир сузился до этих слов: гангрена, ВИЧ, гепатит. Весь его путь, вся его прежняя жизнь – школа, мечты о мопеде, первая влюблённость – рассыпалась в прах за один вечер. За один укол.
– Шприц… был один… на всех… – выдавил он.
Один шприц. На двоих. В нём оказалась вся грязь мира: земля с асфальта «Поляны», кровь десятка предыдущих неизвестных «клиентов», смертоносные вирусы, пойманные кем-то в другом таком же подвале. Весь этот адский коктейль был введён в его кровь под предлогом «братства» и «единоразового кайфа».
Через три дня Дима умер. Остановилось сердце, не выдержавшее нагрузки интоксикации и сепсиса. Его тело, как и тело его друга, стало предметом для патологоанатома, а затем – пеплом в безымянной урне. Никто не пришёл их забрать.
Торговец, продавший им «чистый» товар, даже не узнал об их смерти. Для него это был обычный рабочий день. Он получил деньги, он был доволен. Он никогда не употреблял то, что продавал. Он берег своё здоровье. Он кормил свою семью. Он был просто «бизнесменом», удовлетворяющим рыночный спрос.
История Димы и его безымянного друга не попала в сводки. Не стала громким делом. Она растворилась в статистике: два случая передозировки, два случая заражения ВИЧ и гепатитом С, два трупа. Цифры.
Но эта история – точка отсчёта. Она случается каждый день. В разных городах, в разных странах, на разных «полянах». Местность не имеет значения. Имена не имеют значения. Механика – неизменна.
Один раз – это не начало пути. Это точка невозврата. Это мгновенный прыжок из мира живых в систему, где ты – расходный ресурс. Где твоё тело становится полем боя для бактерий и вирусов. Где твоё будущее сжимается до размеров больничной палаты или тюремной камеры (потому что следующая ступень после употребления – часто соучастие или мелкий сбыт, на который «подсаживают» новичков). Где честь, мечты, любовь, сама возможность быть счастливым – аннулируются одной иглой.
И всегда,всегда найдётся тот, кто протянет тебе эту иглу. С улыбкой. С дружеским похлопыванием по плечу. С уверениями, что всё под контролем.
Выбор – принимать или нет – это последний по-настоящему человеческий выбор на твоём пути. Всё, что после – уже не выбор, а медленное, или очень быстрое, исполнение приговора, который ты вынес себе сам. Приговора, в тексте которого всего два слова:«Всего один раз».
ПЕРЕВЁРНУТЫЙ ЩИТ
Они не считали себя преступниками. Никогда. В этом был главный, фундаментальный самообман, на котором держался их мир.
Майор Андрей Владимирович Семёнов, начальник отдела по делам несовершеннолетних, ещё утром провёл лекцию в лицее о вреде наркотиков. Говорил убедительно, глядя честными голубыми глазами в лица десятиклассников. Он цитировал статьи УК, рассказывал страшные истории из практики, видел в их глазах смесь скуки, интереса и уважения к погонам. Он сам почти верил в то, что говорил. Это было его алиби перед самим собой.
Вечером того же дня он сидел в кресле в кабинете, который не значился ни в одном реестре, в неприметном здании на окраине. Перед ним лежал паспорт. На паспорт – аккуратная стопка купюр. Не в конверте. Просто стопка. В этом был своеобразный «шик», намёк на честность: вот твои деньги, бери, мы ничего не скрываем.
– Дело твоего «подопечного», Колесникова, нужно похоронить, – сказал человек в дорогом кашемировом пальто, лицо которого тонуло в полумраке. – Он попался с тем, что не должен был трогать. Это территория наших партнёров. Твоя задача – чтобы дело стало «неперспективным». Свидетели – «ненадёжные». Вещественные доказательства – «утеряны». Понятно?
Семёнов кивнул, не глядя на паспорт. Он знал, что Колесникову семнадцать. Что он из приличной семьи. Что его подставили, подбросив «синтетику», когда он отказался платить «дань» за проход через их двор к своему же дому. Он также знал, что отец Колесникова – неудобный журналист, пишущий о коррупции в ЖКХ. Это было наказание. А он, майор, был орудием.
Он взял деньги. Они не пахли. Они были хрустящими, новыми. На них не было крови, видимой глазу. Он клал их в сейф, где уже лежали другие такие же стопки – за «потерю» протокола на сына судьи, за «незамеченные» несоответствия в отчёте об изъятии, за переквалификацию статьи с «сбыта» на «хранение в незначительном размере» для дочери депутата.
Их клятва, данная когда-то у священного для них знамени, давно превратилась в пустой звук, в ритуальную формулу, которую произносили на праздниках. Они оправдывались цинично и просто:
Они, эти «двигатели бумажек», создавали питательную среду, в которой смерть цвела махровым цветом.
Прокурор города, Игорь Станиславович, человек с железной, выутюженной логикой, никогда не брал деньги лично. Он брал «долги». Его сын учился в престижной британской школе «по целевой программе» от одной нефтяной компании. Его жена возглавляла «благотворительный фонд», который получал щедрые пожертвования от фирм, чьи дела проходили через его прокуратуру. Он не нарушал закон. Он его интерпретировал. Его заключения по делам о наркоторговле были шедеврами юридического казуистики: там, где следователь видел организованную группу, прокурор усматривал «ряд разрозненных эпизодов»; где были явные улики – находились «процессуальные нарушения». Он не преступник. Он – высококлассный специалист, оптимизирующий систему. А то, что после его «оптимизации» на волю выходил не барыга-одиночка, а целое звено сети, которое тут же возвращалось к работе – это был лишь побочный эффект. Статистика. Цифры.
Их объединяло одно:глубочайшее презрение к тем, кого они должны были защищать. К этим испуганным подросткам на допросах, к их плачущим матерям в приёмных, к идеалистам-следователям, которые ещё верили в букву Закона. Они считали их дураками, не понимающими правил игры. А правила были просты: мир делится на сильных (тех, кто имеет ресурсы: деньги, связи, власть) и на слабых (всех остальных). Их работа, как они её видели, заключалась в обслуживании сильных и в сдерживании слабых, чтобы те не слишком бузили.