Пётр Фарфудинов – Нить, спетая грозой (страница 5)

— Ты кто? — спросила Катя.

— Я — то, что осталось от тех, кто выбирал неправильно, — мужчина улыбнулся. — А вообще, называй меня Курай. Я дух этой степи. Хранитель нитей. И я знаю, зачем ты пришла.

— Мне нужна душа Алексея.

— Она у Эрлика. А Эрлик сейчас в своём саду. Хочешь, провожу?

Курай протянул руку. Ладонь была тёплой, живой, и от неё пахло мёдом и полынью.

Они пошли по коридору из костей. Кости были человеческими, но сложенными в причудливые арки, похожие на готический собор. С потолка свешивались нити — тысячи, миллионы нитей, каждая тянулась куда-то вверх, в мир живых.

— Это всё судьбы, — пояснил Курай. — Видишь ту, чёрную? Это Татьянина. Она оборвалась. А вон та, красная — твоя. Держись за неё, не отпускай.

Красная нить тянулась от груди Кати и уходила вверх. Но рядом, параллельно, висела ещё одна — серая, мёртвая. Это была нить Алексея.

— Почему она серая? — спросила Катя.

— Потому что его душа не мертва и не жива. Она — заложница. Эрлик играет с ней, как с игрушкой.

Они вышли в сад. Это было странное место: деревья с листьями из зелёного стекла, трава из серебряных игл, а вместо цветов — маленькие человеческие сердца, которые бились в такт невидимой музыке.

В центре сада, на троне из рогов, сидел Эрлик. Теперь он принял облик прекрасного юноши — смуглого, длинноволосого, с насмешливой улыбкой. У его ног, свернувшись клубком, лежала Татьяна. Вернее, то, что от неё осталось: полупрозрачная фигура, издающая непрерывный стон, похожий на пение.

— А вот и наша героиня, — сказал Эрлик, хлопая в ладоши. — Катя! Скучала? Твой Алексей у меня. Хочешь посмотреть, что с ним стало?

Он щёлкнул пальцами. Из земли вырос столб, и на столбе, привязанный цепями из слёз, висел Алексей. Но не тот, которого Катя знала. Этот Алексей был старым, морщинистым, с седыми волосами и пустыми глазами.

— Время здесь течёт иначе, — пояснил Эрлик. — Каждый день, который ты думаешь, как его спасти, здесь проходит век. Он уже прожил здесь триста лет. Один. Без тебя. Без надежды. И знаешь, что он делал всё это время?

— Что? — прошептала Катя.

— Звал тебя. Каждую секунду. Его голос здесь слышат все. Даже мёртвые устали от него.

Катя шагнула вперёд. Курай хотел её удержать, но она вырвалась. Подошла к старому Алексею, коснулась его щеки. Кожа была сухой, как пергамент.

— Я здесь, — сказала она. — Я пришла.

Старик медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул огонь — слабый, но настоящий.

— Катя? — голос скрипел, как несмазанная дверь. — Ты… ты меня помнишь?

— Помню, — она заплакала. — И вытащу.

Эрлик расхохотался. Его смех заставил дрожать стёкла на деревьях.

— Вытащить? Чем? Любовью? Деньгами? Своим красивым лицом? Здесь, девочка, платят только одним — телом. Раздевайся. И танцуй для меня. Если я удовлетворюсь — отпущу его. Если нет — останешься здесь навсегда, будешь петь в хоре вместе с Татьяной.

Курай шагнул вперёд, заслоняя Катю.

— Не смей, Эрлик. Она не такая.

— А какая? — усмехнулся дух. — Все вы одинаковые. Приходите, просите, надеетесь. Но никто не готов платить настоящую цену.

Катя посмотрела на Алексея. Он снова опустил голову, и его тело стало ещё более прозрачным. Семь дней — или семь секунд? Она не знала. Но медлить было нельзя.

Она расстегнула пуговицу на своей рубашке.

— Я согласна, — сказала она. — Но танцевать буду не для тебя.

Она повернулась к Кураю. Золотой дух замер.

— Для него, — добавила Катя. — Потому что я вижу, что он тоже пленник. И потому что любовь — это не сделка. Это танец.

Она шагнула к Кураю, обвила его шею руками. И поцеловала.

В тот же миг сад взорвался светом. Все сердца-цветы забились в бешеном ритме, нити на потолке зазвенели, как струны арфы, а Эрлик закричал — не от гнева, а от боли, потому что поцелуй Кати и Курая разрывал его власть над этим местом.

Курай, который был просто духом, вдруг обрёл плоть. Его кожа стала тёплой, дыхание — живым. Он обнял Катю в ответ, и в этом объятии не было ничего пошлого — только древняя, первобытная сила, творящая миры.

— Ты освободила меня, — прошептал он ей в волосы. — Я был привязан к этому месту тысячу лет. А теперь — свободен. Чем мне отблагодарить тебя?

— Верни мне Алексея, — сказала Катя.

Курай щёлкнул пальцами. Цепи на старике рассыпались, и он начал молодеть на глазах — морщины разглаживались, волосы темнели, тело наливалось силой. Через минуту перед Катей стоял прежний Алексей — молодой, красивый, с серыми глазами.

— Катя? — он посмотрел на неё с любовью и удивлением. — Где мы? Что случилось?

— Неважно, — она взяла его за руку. — Пойдём отсюда.

— А как? — спросил Алексей.

Катя посмотрела на Курая. Тот улыбнулся и протянул ей ножницы — те самые, что были у шаманки.

— Перережь свою нить, — сказал он. — Но помни: когда ты перережешь её, ты забудешь всё, что здесь было. И меня тоже. Это плата за выход.

Катя взяла ножницы. Алексей смотрел на неё с недоумением. А из-за трона Эрлика доносился приглушённый плач Татьяны, которая навсегда осталась голосом Альпийского хора.

— Прощай, Курай, — сказала Катя.

И перерезала нить.

Глава 12. Рассвет на Змеиногорском тракте

Автобус трясся на ухабах. Катя открыла глаза. Она сидела на своём месте, рядом с Алексеем, который мирно спал, положив голову ей на плечо. За окном светало. Змеиногорский тракт тянулся вперёд, упираясь в золотистую полоску зари.

— Доброе утро, — сказал водитель. — Скоро Барнаул. Все живы?

Туристы зашевелились. Кто-то зевал, кто-то потягивался. Никто не помнил ни грозы, ни перевала, ни Татьяны.

— А где наш организатор? — спросила пожилая женщина, которая всё время вязала шарф — теперь на её месте сидела обычная бабушка с добрым лицом и нормальными ногами. — Татьяна? Она же была с нами?

— Вышла на прошлой остановке, — ответил водитель. — Сказала, что остаётся на Алтае. Навсегда.

Катя посмотрела в окно. На обочине, провожая автобус, стояла тонкая фигура женщины с красными пятнами на шее. Женщина махала рукой и улыбалась, но в улыбке было что-то бесконечно печальное. А рядом с ней, держась за руки, стояли двое — старуха с ножницами и золотой мужчина с глазами-радугой.

Катя моргнула — и видение исчезло.

Алексей проснулся, потёр глаза и поцеловал её в щёку.

— Люблю тебя, — сказал он просто.

— И я тебя, — ответила Катя.

Она не помнила ничего. Ни подземного мира, ни танца, ни поцелуя с духом. Только странный сон, в котором она перерезала какую-то нить. И лёгкую боль на руке — там, где был ожог в виде креста. Теперь ожог исчез, оставив лишь крошечный шрам, похожий на изогнутую линию.

— Что это? — спросил Алексей, заметив шрам.

— Не знаю, — улыбнулась Катя. — Наверное, память о грозе.

Автобус въехал в Барнаул. Город просыпался. Люди спешили на работу, дети — в школу. Никто не знал, что только что, на границе сна и яви, была завершена ещё одна сделка с подземным миром.

Но если вы когда-нибудь поедете по Змеиногорскому тракту в сторону Горного Алтая и услышите в грозу странное пение — знайте: это поёт Татьяна. А если увидите у обочины старуху с ножницами — не смотрите ей в глаза. И никогда, слышите, никогда не шепчите свои желания в грозу.

Потому что Эрлик всегда слышит.

Конец первой части.

Книга вторая. Курайская степь