Пётр Фарфудинов – Мой сладкий яд (страница 2)

Я так увлеклась, что не заметила, как задела локтем банку с медом. Большую, трехлитровую банку.

Она покачнулась.

Я ахнула и попыталась ее поймать.

Вместо этого я опрокинула ее на себя.

Мед.

Липкий, густой, сладкий мед вылился мне прямо на джинсы, на футболку, на руки, на айфон, который я все еще держала.

– Черт! – заорала я. – Черт, черт, черт!

Я подпрыгивала, пытаясь стряхнуть с себя липкую массу, но становилось только хуже. Мед затекал всюду. Мой айфон жалобно пискнул и погас.

Я замерла.

– Нет, – прошептала я. – Нет, пожалуйста, нет. Там все мои заметки, фото, контакты… Там вся моя жизнь!

Я подняла глаза на Егора. Он стоял и смотрел на меня. И по его лицу я не могла понять, злится он или смеется.

– Помогите! – взмолилась я. – Сделайте что-нибудь!

Егор медленно обошел прилавок. Подошел ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах меда, травы и… его собственный запах. Чистый, мужской, с нотками древесного дыма.

– Руки уберите, – сказал он тихо.

Я послушно убрала руки. Он взял мой айфон, липкий, утопающий в меду, и принялся вытирать его тряпкой. Его пальцы в перчатках двигались быстро и уверенно. Я смотрела, как он работает, и не могла отвести взгляд. Как он сосредоточенно хмурится, как шевелятся его губы…

– Живой, – сказал он через минуту. – Почти. Динамики забиты медом. Процессор, скорее всего, цел. Нужно промыть спиртом и просушить.

– Вы умеете чинить телефоны? – тупо спросила я.

– Я умею всё, – он протянул мне айфон. Я взяла его, и на секунду наши пальцы соприкоснулись. Даже сквозь перчатку я почувствовала тепло.

– Приходите вечером, – сказал Егор. – Я посмотрю, что можно сделать.

Он повернулся и пошел обратно за прилавок. А я осталась стоять, вся в меду, с мертвым телефоном в руке и странным чувством, что только что произошло что-то очень важное.

– Егор! – окликнула я.

Он обернулся.

– А где вы живете?

Он указал рукой в перчатке на холм, где стоял старый дом, окруженный деревьями.

– Там. Увидите – не ошибетесь. Это единственный дом на холме.

Я кивнула. И только когда он отвернулся, поняла: я так и не спросила, сколько стоит мед. И почему он в перчатках. И почему у него такие глаза, от которых хочется то ли плакать, то ли прыгать со скалы.

Вечером, отмывшись от меда в деревенской баньке (баба Маша сказала, что мед полезный, и посоветовала намазаться им еще раз, «для красоты»), я надела единственную оставшуюся чистую футболку и джинсы, которые теперь пахли полем и разнотравьем, и пошла на холм.

Тропинка вела вверх. Вокруг стрекотали сверчки, пахло ночными травами. Где-то вдалеке лаяла собака. Было тихо и спокойно. И почему-то страшно.

Я подошла к дому. Он был старым, но ухоженным. Крыльцо скрипело, но было чисто выметено. В окнах горел свет.

Я постучала.

Дверь открылась.

Егор стоял на пороге. Без футболки.

Я моргнула. И забыла, как дышать.

У него была широкая грудь, крепкие плечи, рельефный пресс… Но я смотрела не на это. Я смотрела на его руки. На шрамы. Множество шрамов, старых и новых, тянулись от запястий до локтей. Кожа была неровной, стянутой в некоторых местах.

– Испугалась? – спросил он тихо.

Я подняла глаза. В его взгляде читалась готовность к тому, что сейчас я развернусь и уйду.

Я сглотнула.

– Я… я пришла за телефоном, – выдавила я.

Он кивнул, посторонился, пропуская меня внутрь.

Я переступила порог. И поняла: эта ночь изменит всё.

Вкус меда на губах

Я переступила порог дома Егора и замерла.

Внутри было совсем не так, как я представляла. Никаких охотничьих трофеев на стенах, никаких грязных носков в углу и пустых бутылок. Всё оказалось… уютным. Даже красивым.

Старая мебель, но добротная, деревянная. На полках – книги. Много книг. Ремарк, Хемингуэй, Цветаева. На подоконнике – герань и какие-то полевые цветы в глиняном горшке. В углу стояла гитара. Пахло сушеными травами, воском и чуть-чуть – дымом.

– Ты… – я обернулась к Егору и тут же отвела взгляд.

Он так и стоял без футболки. И эти шрамы… Они были повсюду. На руках, на плечах, один заходил на ключицу. Я старалась не пялиться, но это было сложно. Не потому что страшно. А потому что за этим угадывалась какая-то дикая, страшная история, и мне, журналисту до мозга костей, безумно хотелось её узнать.

– Я сейчас, – сказал он и скрылся в соседней комнате.

Я выдохнула. Села на краешек стула. Потом встала. Подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. «Прощай, оружие!» – было зачитано до дыр.

– Любишь Хемингуэя? – спросила я, когда Егор вернулся.

Он был в футболке. Светлой, свободной, с длинным рукавом. Спрятал шрамы. И почему-то мне стало обидно. Словно он закрыл от меня часть себя.

– Люблю, – он кивнул на книгу. – Про войну. Про то, как люди теряют друг друга.

– И находят? – спросила я.

– В книгах? Иногда. В жизни – реже.

Он прошел к столу, взял мой айфон. Телефон был разобран, детали аккуратно разложены на чистой тряпице.

– Я прочистил контакты, – сказал Егор. – Динамики придется менять, но пока можно пользоваться проводными наушниками или громкой связью. Процессор не пострадал. Данные все целы.

Я подошла ближе, чтобы посмотреть. Слишком близко. Я чувствовала его запах – чистый, чуть сладковатый, как тот самый мед, и в то же время терпкий, мужской. От этого запаха у меня закружилась голова.

– Спасибо, – выдохнула я. – Ты даже не представляешь, как ты меня выручил. Там вся моя работа. Моя жизнь.

– Жизнь в телефоне? – он поднял на меня глаза. Серые, с крапинками. Вблизи они оказались еще красивее.

– Сейчас у всех жизнь в телефоне, – усмехнулась я, пытаясь скрыть смущение.

– Жаль, – сказал Егор.

– Чего жаль?

– Жаль, что ты не видишь настоящей жизни. – Он кивнул в сторону окна. – Там, за окном. А не в этой коробочке.

Я хотела огрызнуться. Привычно. Защитно. Но почему-то не смогла. Потому что он смотрел на меня так, что все колючки куда-то делись.

– Покажешь? – спросила я тихо.

– Что?