Пётр Азарэль – Отец (страница 2)

Мировая война и октябрьский переворот привели к распаду огромной Российской империи. За контроль над Украиной боролись украинские националисты, красные, белые, немцы и поляки. Страна погрузилась в хаос и гражданскую войну всех против всех. Особенно тяжёлыми были для евреев годы, когда Центральная рада провозгласила независимость Украины. К власти пришли люди во главе Симона Петлюры, объявившие Украину страной только для украинцев. Армия под командованием Петлюры преследовала и уничтожала «москалей» и евреев. Массовые еврейские погромы снова пронеслись по всей стране. Наиболее кровавые произошли в Бердичеве и Проскурове. Погромщики убивали евреев, насиловали женщин, разрушали дома и грабили имущество.

Скоропостижно скончался отец Гинды Нухим. Сказались тяжёлые годы жизни в деревне, смерть детей на его глазах и гибель на войне любимого сына Хаима. Его предали земле на еврейском кладбище в Киеве.

В синагоге, куда по субботам ходил Аврум, о погромах только и говорили.

– Для большинства украинцев мы чужаки, – вздохнул один из стариков. – Они желают быть самостийными. Мы им только мешаем.

– Им вдолбили в головы, что мы распяли Христа, – поддержал его Соломон, владелец сапожной мастерской.

– К тому же живём с ними порознь, на земле не работаем, непривычно одеваемся, соблюдаем странные обычаи, – сказал Дов Кляйн, раввин, которого уважали все в общине.

– И говорим на идише, непонятном им языке, а не на украинском, – присоединился к разговору Аврум.

– Из-за своего горького опыта мы относимся к своим соседям подозрительно, а порой и пренебрежительно, – произнёс раввин. – Между нами традиционная вражда. Власти многие годы насаждали антисемитскую политику. Помните процесс по обвинению Менахема Бейлиса в ритуальном убийстве двенадцатилетнего Андрея Ющинского. Его оправдали с огромным трудом. А ещё хаос и кровавая бойня по всей стране.

– Петлюра вроде бы приличный человек, – заметил Соломон. – У него же есть в правительстве министерство по еврейским делам. Говорят, что это по его указанию. Мы получили от Директории «национально-персональную автономию».

– Исполнители погромов называют себя «петлюровцами», – кивнул Дов Кляйн. – Это обман. Правительство антиеврейской пропаганды не ведёт и погромы осуждает. Проблема в том, что Петлюра почти полностью потерял контроль над войсками и над страной. Его правительство выплачивает пострадавшим от погромов большие денежные компенсации – двадцать миллионов гривен. За участие в них власть казнила десятки бойцов своей армии. Остановить их, к сожалению, не удаётся.

– Что же делать, ребе? – спросил стоявший за его спиной мужчина.

– Как мы раньше выживали, так и сейчас нужно жить и выживать, – ответил раввин. – И молить Б-га о спасении.

Банда «петлюровцев» свирепствовала и в Киеве. Гинда узнала об их приближении от жильцов дома напротив и сообщила об этом мужу. Он помчался на пятый этаж, где проживала семья пана Дзиги, с которым Аврум работал в домовом комитете, и попросил помощи.

– Я вас сховаю, – сказал Дзига. – Зови всех сюда.

Аврум стремительно сбежал по лестнице на второй этаж, собрал всю семью и закрыл на ключ дверь в квартиру. На улице уже были слышны шаги и крики погромщиков. Они поднялись на пятый этаж. Пан Дзига укрыл их в ванной комнате. Бандиты обошли все квартиры в доме, стуча в двери прикладами. Когда они приблизились к квартире, где они прятались, жена Дзиги вышла к ним в широком платье и подушкой на животе.

– Чого вам треба, паны? – спросила она.

– Шукаем жидив, – ответил один из них.

– У мене жидив немае. Бачите, я на сносях. Я вам кажу, що немае.

Бандиты не стали врываться в квартиру, удовлетворившись её объяснением. Маленький Зюня был простужен, всё время плакал и кашлял, когда панна вела переговоры с «петлюровцами». Гинда закрывала его одеялом, чтобы не было слышно его плача. Когда бандиты ушли, Гинда на радостях поцеловала Дзигу за спасение её семьи.

Был ещё один случай, который мог стоить Авруму жизни. По доносу кого-то из соседей в дом вошли петлюровцы. Они ворвались в квартиру, схватили его, вывели на улицу и поставили к стенке напротив дома. Он спросил старшего, в чём его обвиняют. Тот со злостью ответил, что он с балкона стрелял по ним из пулемёта. Гинда стала умолять бандитов отпустить мужа.

– Он не умеет стрелять и у него никогда не было пулемёта, – взмолилась она. – Всё это ложь и клевета.

Палач не хотел слушать. Убить ненавистного еврея, виновного во всём, – для него верное дело. Он вскинул ружьё и прицелился. В это время мимо проходил петлюровский офицер. Он увидел Аврума и приказал остановить расстрел.

– Абрам, это вы? – спросил офицер, подойдя к бледному от страха еврею.

– Да, – с едва осенившей его надеждой ответил Аврум.

– Я его знаю и забираю с собой в штаб, – сказал он оторопевшим петлюровцам, положив руку на плечо Аврума.

Они спустились на соседнюю улицу, где молодой офицер отпустил его, посоветовав на время спрятаться.

Когда петлюровцы ушли, он вернулся домой.

– Я помню этого офицера! – сказала Гинда, радостно улыбаясь.

– Я его тоже узнал, Гинда. Мы однажды спасли его от замерзания, а он меня сегодня – от расстрела.

– Никогда не забуду ту поездку, – не унималась взволнованная Гинда, усевшись на диван. – Помнишь, лет десять назад начальник почты пригласил нас к себе на Рождество в Брусилов? Он считал нас представителями интеллигенции. Ведь мы в Небелицах были владельцами магазина.

– Конечно помню, – сказал Аврум, вторя супруге. – А накануне мела метель. Мы ехали по заснеженной дороге. Лошадь бежала рысцою и вдруг резко остановилась. Как я её не стегал, она храпела и с места не двигалась. Я слез с саней и увидел на дороге человека. Он был в студенческой форме и не подавал признаков жизни. Мы затащили его в сани и погнали лошадь домой.

Они сидели, прислонившись друг к другу, и вспоминали, как оттирали его снегом, отпаивали отваром и самогоном, приводя юношу в чувство, как на следующий день отвезли молодого человека в Брусилов. Он оказался сыном брусиловского священника и был студентом Киевского университета. Хотел добраться до дома на Рождество, но по дороге заблудился. Бывший студент стал теперь офицером армии Зиновия Петлюры.

– Тебя, дорогой, любит Всевышний, – произнесла Гинда, не очень-то верившая в Б-га. – Он в последний момент свёл тебя с человеком, который нас помнил. Он ответил добром за то, что мы спасли его от смерти.

– Ты права, Гинда, – вздохнул Аврум. – Случилось чудо. Иначе это не объяснить.

Семья жила трудно. Дети часто были голодны – заработков отца едва хватало на простую еду. Обладая деревенским опытом, Гинда открыла лавочку на первом этаже дома и стала продавать хозтовары, бакалею и хлеб, который выпекала в русской печке. Вскоре лавку пришлось закрыть. Им объяснили, что владельцы частной собственности преследуются установившейся в городе Советской властью. Гинда посоветовалась с Аврумом и пошла работать в кооператив «Кооптах», находившийся на Бессарабском рынке.

2

Мальчик рос подвижным и смышлёным, правда очень худым. Родители всё время были заняты и его воспитанием занимались сёстры, особенно Ева, младшая из них. С четырёх лет Зиновий уже хорошо помнил все происходящие в семье события. В тот год родители вдруг заговорили о тёте Гите. Он слышал, что она после двух лет учёбы в медицинском институте вознамерилась уехать в Америку, в Нью-Йорк, куда несколько лет назад эмигрировала с мужем её старшая сестра Тамара. Гинда очень переживала, так как вместе с Гитой уезжала и её мать Ханна, которая, как всякая а идише мамэ, не могла отпустить дочь одну.

Но самое сильное впечатление произвело на Сёму рождение младшего брата. В тот день его с Евой отправили гулять в расположенный недалеко Павловский садик. Отец дал каждому по большому яблоку и куску хлеба. Был жаркий день. Мальчик наигрался с другими детьми, проголодался и захотел пойти домой. Но Ева упрямо твердила, что им ещё надо погулять. Когда они вернулись, их встретил счастливый папа.

– У нас с мамой родился ещё один мальчик! Зюня, ты хочешь увидеть своего братика?

– Да, хочу, – ответил он.

Новорождённый лежал в кроватке, в которой когда-то спал он. Из-под повязки на голове ниспадали на лоб рыжие, почти красные волосы.

Гинда пригласила на брит-милу сестёр с мужьями и брата Арона. Пришёл знакомый Авруму раввин. Малыша запеленали и положили на покрытый чистой простынёй стол. Раввин пропел молитву на идиш, в его руке сверкнул ножичек. Зюня увидел, как он надрезал торчащую писульку брата. Тот захныкал, облизнул висящую на губе каплю вина, и его сразу унесли в другую комнату. Наблюдая всё это действо, он не мог понять, зачем братику делают больно. Гинда посоветовалась с сёстрами и ребёнка назвали Марком.

А осенью произошло событие, которое вновь всполошило всю семью: из Америки вернулись Ханна и Гита. Прожив в Нью-Йорке два года и поработав в принадлежавшей Тамаре и её мужу прачечной, Гита поняла, что в Америке не станет ни врачом, ни медсестрой, так как не сможет платить за медицинское образование. На обратном пути знакомый Гиты руководитель «Амторга» дал ей два рекомендательных письма, которые облегчили ей возвращение в Советскую Россию. При оформлении документов в министерстве иностранных дел она изменила имя, желая, чтобы её называли Ритой. В Киеве она получила статус политэмигрантки, а Киевский горсовет выделил ей комнату в коммунальной квартире в центре города в Пассаже. Сёстры и брат облегчённо вздохнули, когда Рита получила жильё: не надо будет давать ей деньги на съём квартиры. Денег у них, как всегда, не хватало. Особенно был доволен Арон, приютивший сестру и мать в первое время. У Арона и Рахили подрастал сын Борис, которому скоро должно было исполниться три года. Пошёл четвёртый год и Бузиному Марику. Люся, тринадцатилетняя дочь Баси, казалась совсем барышней, а её младшая восьмилетняя сестра Дуся выглядела маленькой красавицей.