Пётр Аркуша – Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч (страница 2)
– Аэд…
– Певец? – переспросил Нер.
Кану кивнул. Он несколько раз слышал о песнях Мелесигета. Говорили, будто равных ему еще не рождалось во всей ойкумене. Таверна стала постепенно заполоняться людьми, желавшими послушать песни аэда.
Старик огладил длинную седую бороду, поднес дрожащими руками ко рту кратер и пригубил вино. Затем отставил его и повелел:
– Кифару…
Эрн взял Мелесигета за руки и вложил кифару в сухие ладони.
Мгновенно все смолкло. Все взгляды устремились на слепого старика. Он вскинул пальцы над струнами и, задержавшись лишь на миг, стал играть. Мелесигет вобрал в стесненную старческую грудь воздух, и запел. Голос его был сильным и громким, словно пел вовсе не старик, а могучий муж. Кану вслушался в его мелодичную эрнонскую речь и понял, уловив первые слова сказителя:
– Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь
Жизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетны
Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами
Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы…
– О чем он поет? – тихо спросил Нер, наклонившись к самому уху Кану.
– Об Одиссее…
Нер вскинул брови и восторженно произнес:
– О прародителе вольных мореходов?..
Кану кивнул, неотрывно глядя на медленно качавшего головой в такт своей речи слепого аэда.
– …Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,
Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили.
Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,
Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.
Я ж настоял, чтоб немедля стопою поспешною в бегство
Все обратились: но добрый совет мой отвергли безумцы;
Полные хмеля, они пировали на бреге песчаном,
Мелкого много скота и быков кривоногих зарезав.
Тою порою киконы, из града бежавшие, многих
Собрали живших соседственно с ними в стране той киконов,
Сильных числом, приобвыкших сражаться с коней и не менее
Смелых, когда им и пешим в сраженье вступать надлежало.
Вдруг их явилось так много, как листьев древесных иль ранних
Внешних цветов; и тогда же нам сделалось явно, что злую
Участь и бедствия многие нам приготовили боги.
Сдвинувшись, начали бой мы вблизи кораблей быстроходных,
Острые копья, обитые медью, бросая друг в друга…
Мелесигет вскинул голову к мозаичному потолку и с таким сильным чувством произнес последние слова, что из его незрячих глаз скользнули по щекам две слезы. Слушатели одобрительно зашумели и стали метать к его ногам монеты.
Кану развязал кошель и бросил аэду золотой.
– Этот старик – лучший, – промолвил мореход. – Я слышал много сказаний об Одиссее и его странствиях, но так, поверь мне, Нер, еще никто не пел.
Они слушали Мелесигета долго – до самого вечера, пока лик Веледака не скрылся за холмами. Нер совсем захмелел и уснул, упав лицом в тарелку с недоеденным мясом, обложенным по краям светлыми оливками. Старик устал петь, и эрны повели его отдыхать в одну из комнат. Кану почувствовал, что ему душно, а голова кружится от терпкого вина. Он с трудом встал и вышел на воздух. С горы перед его взором расстилалась темная гладь моря, накрытая синей пеленой с точками звезд, словно множеством мерцающих глаз.
Серебря воду, над морем медленно всходило Веледаково око. Мореход долго думал, почему днем Веледак показывает миру свое слепящее лицо, столь яркое, что никто никогда не видел на нем ни губ, ни бровей, а ночью глядит на ойкумену единственным оком и при этом не знает отдыха. А потом вдруг Кану осознал – у бога бодрствует только один глаз, а другой все же дремлет. Но времени сна недостает даже богу, и поэтому с каждой ночью глаз все больше и больше сощуривается, пока, наконец, от него не остается тонкая полоска. Несколько ночей Веледак спит, не следя за миром, а потом уже с новыми силами глядит за людьми.
Мореход вернулся в таверну, расплатился и повелел рабу уложить Нера в одной из комнат. Затем Кану спустился к морю, в обезлюдевший порт. Подойдя к воину, одиноко прогуливавшемуся по деревянному мостку, мореход спросил:
– Который из этих кораблей на рассвете отходит в Налрад?
Воин сощурил глаз и окинул взглядом крепкую, высокую фигуру Кану:
– На что тебе?
– Я знаю, что мой вид не внушает тебе доверия, – мореход усмехнулся и прикоснулся пальцем к черному кружку, скрывавшему левый глаз. – Мне надо попасть в Налрад. Хочу сесть на корабль.
Воин повернулся и указал наконечником копья на небольшую галеру, стоявшую у самой скалы, позади других кораблей.
– Вроде этот. Я отведу тебя.
Они проследовали по мосткам вдоль колыхавшейся воды, Кану хлопнул ладонью по влажному борту галеры и крикнул:
– Есть кто на палубе?
– Есть! Чего тебе? – над фальшбортом показалась кудлатая голова.
– Хочу поговорить с капитаном.
– О чем?
– Я должен ему золото… – соврал Кану.
Воин усмехнулся про себя, но ничего не сказал и, повернувшись, побрел прочь. Капитаном галеры оказался крепкий коротковолосый детина со смуглым лицом, густой черной бородой и большим серебряным кольцом в ухе. Его звали Фаррух, он был уроженцем далекого города Менхора, находившегося на южном берегу Пустынного моря, в могучем Естихаре. Капитан неплохо изъяснялся по-филитянски, хуже – на эрнонском языке, но со своими людьми переговаривался на неизвестном Кану естихарском наречии. Фаррух настороженно отнесся к предложению вольного морехода, чего, впрочем, тот и ожидал. Но все же естихарец согласился отвезти Кану и Нера в Земли Филитян за двадцать налрадских золотых.
Заплатив капитану пять монет, Кану вернулся в таверну, приказал рабу, чтобы тот разбудил его, когда начнут гаснуть звезды, и крепко уснул.
Галера отплыла на рассвете, когда солнце еще не выглянуло из-за края моря, но его первые лучи уже позолотили перья легких облаков. По воде стелился прозрачный утренний туман. Море, казалось, дышало, вздымая синие волны и вбирая их в себя.
Гребцами на корабле были рабы – восемнадцать человек, прикованные тяжелыми цепями к скамьям. За ними следил толстый помощник Фарруха, Асан, подвязывавший свой живот черным кушаком, из-за которого выглядывал кривой сабельный клинок. В руке толстяк всегда сжимал свитый тугим кольцом кнут, готовый в любой миг распрямиться на спину ленивого или усталого раба. Асан часто стегал гребцов, оставляя на их загорелых спинах рваные шрамы. Помимо рабов, капитана и помощника на галере было всего пятеро матросов – все естихарцы: барабанщик, кормчий со своим помощником и двое сильных молодых парней, следивших за парусом.
Фаррух вел корабль каботажным способом – вдоль берега, мимо Авира, разделенного на Западный и Восточный Пегенскими горами, выдававшимися далеко в море Срединным мысом. Это был единственный морской путь в Налрад. И очень опасный. Кану часто промышлял здесь с Лектиэлом на «Удаче». Вольные мореходы даже устроили три убежища на скалистых берегах и островах Авира, называя их про себя гнездами. Из них-то они и совершали свои кровавые набеги на торговые галеры.
Команда Фарруха сама по себе сильно походила на шайку морских головорезов, но естихарец все же занимался честным делом. Или почти честным делом. Галера шла в Налрад пустой, с высоко поднятыми над водой бортами, что уже выглядело странно. Решив не вмешиваться в дела Фарруха, Кану не стал докучать его расспросами.
Вольных мореходов Фаррух отправил в кубрик к матросам – благо там нашлись два свободных гамака. Едва только корабль отчалил, Кану завалился спать и продрых до самого вечера. Мореход и не думал, что за несколько дней соскучится по сну на корабле. Привычно покачиваясь в грязном гамаке, он набрал больше сил, чем в любой даже самой мягкой постели Налрада или Ревена.
Пробудившись, Кану разыскал Фарруха и попросил еды. Капитан молча кивнул, позвал Асана, и тот принес из трюма кусок копченого мяса и кружку нацеженного пива, старого и кислого. Мореход поблагодарил толстяка кивком и быстро съел все в кубрике.
Нер, тем временем, разгуливал по палубе между скамьями гребцов, глубоко вдыхая грудью соленый морской воздух. Золотой шар солнца погружался в изумрудные воды Пустынного моря. Для Нера теперь во всей ойкумене существовали лишь море и горы слева по борту. Его голову кружило от дыхания родной стихии, он желал сейчас сидеть среди вольных мореходов на веслах и под мерный бой догонять военную галеру, везущую на своем борту драгоценный груз. Нер надеялся разыскать в Налраде Лектиэла, выучиться биться левой рукой и снова взяться за опасное ремесло морского разбоя. Оставалось малое – убить Кану и исполнить, наконец, клятву. Но как сделать это незаметно, втайне от естихарцев? Можно было, конечно, перерезать ему горло его же мечом и выбросить тело за борт. Но Кану был силен, и если рука дрогнет, то зеленоглазый демон сам отправит туда же, в море, его, Нера…
Кану вышел на шаткую палубу. В уключинах скрипели весла. Слышалось громкое, ритмичное дыхание рабов и монотонный глухой барабанный бой. Между скамей медленно вышагивал Асан, поглядывая на рабов. Он поднял голову, увидел в дверях кубрика Кану и замер. Вольный мореход нагнулся под парусом и прошел на нос корабля. Взявшись руками за борта, он стал следить, как нос режет стремительные волны. У кормила стоял Фаррух, подменивший кормчего. Он каменным взором смотрел на море, иногда поднимая глаза на постепенно темнеющее небо. К Кану подошел Асан и сказал на ломаном эрнонском: