Просто Анна – Мои сложные любовные истории (страница 2)

Прошло время. Я уже почти привыкла, что мы втроём — это только я и Даниил. И вдруг, спустя годы, Сева появился снова.

Летний вечер, тёплый, с запахом цветущих лип. Я сидела во дворе одна, читала книжку. Поднимаю голову — стоит. Сева. Выше, взрослее, но с той же улыбкой и вечно взлохмаченными волосами.

— Привет, — сказал он. — Привет, — ответила я, и сердце ушло в пятки.

Он подошёл ближе. Сел рядом на лавочку. Мы помолчали. Потом он взял мою руку — осторожно, будто боялся разбудить — и поцеловал. Прямо как в старых фильмах, как джентльмен. Чмокнул в ладонь и посмотрел на меня.

— Я скучал, — сказал он. — И я, — прошептала я.

Мы проболтали до темноты. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал про новый город, про школу, про то, что всё ещё занимается тхэквондо. Я — про танцы, про море, про Даниила, который теперь редко выходил во двор. А потом он ушёл. Просто встал, улыбнулся на прощание и исчез за подъездной дверью бабушкиного дома.

На следующий день я снова вышла во двор. Его не было. И через день не было. И через неделю. Бабушка сказала, что он уехал обратно, в тот самый другой город. Заходил проведать её и заодно… меня.

Это был самый красивый жест в моей жизни. Он приехал через годы, через километры, просто чтобы поцеловать мне руку и сказать, что скучал.

И знаешь, я до сих пор, когда пахнет липами и кружится тополиный пух, вспоминаю тот вечер. И то прозрачное сердечко с пузырьками до сих пор лежит где-то в шкатулке. Пустое уже, пузырьки давно лопнули. А ещё где-то в старой коробке, кажется, лежит та самая ракушка, которую я так и не отдала.

И любовь — осталась.

Та самая, детская, нелепая, под одеялом с журналом, с венком из одуванчиков на голове, с прыжками через воображаемый костёр и с поцелованной рукой. С Севой, который не ревновал, но всё равно ждал. С двором, где всё начиналось и закончилось.

Наверное, это и была самая настоящая любовь. Потому чтов ней не было ни капли фальши. Только мы, тополиный пух и лето, которое длилось вечно.

Часть вторая. Послевкусие детства

После отъезда Севы я долго грустила.

Наверное, никто этого не замечал. Я же не плакала при всех, не жаловалась. Просто выходила во двор, садилась на нашу лавочку и смотрела на турник. Иногда казалось, что сейчас он выйдет из того подъезда, в котором жила его бабушка, и махнёт рукой: «Привет, я вернулся!».

Но он не возвращался.

А жизнь — она же не ждёт, пока ты нагрустишься. Она идёт себе дальше, тащит тебя за собой, и вот ты уже снова бегаешь во дворе, снова хохочешь, снова вляпываешься в приключения.

Лето было жаркое. То самое лето, которое пахнет пылью от асфальта, нагретыми качелями и «Тату» из чьего-то магнитофона.

Мы шатались по улице огромной компанией — ребята из соседних дворов, девчонки, с которыми я раньше только здоровалась, а теперь мы стали почти сёстрами. У кого-то был плеер, у кого-то колонка, и мы слушали «Тату» и «Руки Вверх» до одури. «Я сошла с ума», «Нас не догонят», «Крошка моя» — эти песни стали саундтреком того лета. Мы подпевали, даже не понимая до конца, о чём поём, но чувствуя, что это про нас. Про то, как хочется любить и быть любимыми.

Качели во дворе стали нашим штабом. Мы могли качаться часами — «солнышком», через верх, пока дух захватывало, а потом просто сидеть и болтать, раскачиваясь, глядя на вечернее небо. Кто-то курил за гаражами, кто-то уже пробовал что-то покрепче, но я всё ещё была просто зрителем. Мне хватало компании, смеха, ощущения, что я своя.

А ещё в том дворе, и в соседних, и в подъездах — везде кто-то целовался. Мы тоже целовались. По-детски, неловко, с закрытыми глазами, прижимаясь к стене в подъезде, пока кто-то стоял на шухере. Это было и страшно, и интересно, и казалось таким взрослым. Мальчишки менялись, как в калейдоскопе — сегодня один, завтра другой. Но никто из них не был Севой. И я, кажется, никого по-настоящему не любила. Просто играла во взрослую жизнь.

Однажды мы зависли у Марины. Её родители были на работе, и мы, как стайка воробьёв, рассыпались по комнатам. А потом кто-то нашёл на полке книжечку. Тоненькую, потрёпанную, с яркой обложкой. Камасутра.

Мы сгрудились вокруг, затаили дыхание. Перелистывали страницы, хихикали, закрывали лица руками, но подглядывали сквозь пальцы. Там были такие картинки... нам казалось, что мы открыли какой-то тайный мир, куда детям вход воспрещён, но мы всё равно залезли. Мы тогда мало что понимали, но чувствовали: это про любовь. Про ту самую, взрослую, которая будет у нас потом. Когда-нибудь.

А потом лето кончилось. Как всегда — внезапно, на самом интересном месте.

Первое сентября. Белые банты, гладиолусы, линейка, первый звонок. Я пошла в первый класс.

Помню этот запах — свежей краски в коридорах, новых учебников, хризантем. Первая учительница, строгая, но с добрыми глазами. Парта, за которой я сидела с какой-то девочкой, имени которой уже не вспомню. Мне казалось, что школа — это вход во взрослую жизнь. Что теперь всё будет по-настоящему.

А в октябре у меня родилась сестра.

Маленький комочек в одеяльце, с смешными кулачками и требовательным криком. Я смотрела на неё и не понимала: как так? Я же привыкла быть младшей, а теперь я старшая. Теперь я должна заботиться, помогать, быть примером. Это было странно, но по-своему радостно. Дома пахло детской присыпкой и молоком, мама уставала, папа стал приходить с работы пораньше. А я чувствовала себя такой важной — сестра!

Но жизнь, как назло, любит щёлкать по носу, когда ты расслабляешься.

Это случилось неожиданно. Я даже не сразу поняла, что происходит.

Девочка из соседнего двора. Мы с ней практически не общались, просто иногда пересекались в компании. А тут — напала. С ножом.

Я не люблю вспоминать эту историю подробно.

Слишком много страха в ней, слишком много боли. Помню только глаза — злые, чужие. Помню холод у горла. Помню, как замерло сердце, как время растянулось в резину. И как потом, когда всё кончилось (спасибо, кто-то из взрослых успел вмешаться), я долго не могла прийти в себя.

Родители были в ужасе. Папа — тот вообще места себе не находил. Он смотрел на меня и, кажется, видел не дочь, а свою самую большую ошибку — что не уберёг.

— Аня, — сказал он через несколько дней, — с танцами придётся завязывать. Ты идёшь на каратэ.

Я не спорила. Честно говоря, мне уже было всё равно. Танцы остались где-то в той прошлой жизни, где были Сева, двор, тополиный пух. Теперь начиналась другая жизнь. Та, где нужно уметь защищаться.

Но знаешь, что смешно? Я пошла на каратэ добровольно. Папа, конечно, предложил, но не заставлял. Просто сказал: «Хочешь — попробуй. Не хочешь — не надо». А я почему-то захотела. Наверное, внутри уже что-то щёлкнуло — та девочка с ножом будто разбудила во мне что-то, что дремало. Я захотела научиться давать сдачи.

Каратэ оказалось жёстким. Тренировки до седьмого пота, удары, блоки, спарринги. Сначала было страшно, потом привыкла. Тело становилось сильнее, и внутри что-то тоже крепло. Я училась не просто бить, а держать удар. В прямом и переносном смысле.

А ещё там, на каратэ, я встретила Максима.

Он был из другой школы, с соседней улицы. Спокойный, немного застенчивый, с вечно сбитыми костяшками и смешной привычкой поправлять чёлку перед тем, как заговорить. Мы как-то быстро сдружились. Наверное, потому что в зале все были серьёзными, а мы могли дурачиться после тренировок.

Мы сидели на лавочке возле ДК, болтали ногами и болтали обо всём на свете. О школе, о тренере, о том, кто кого победил на спарринге. А потом, когда расходились по домам, я бежала к телефону.

Помню этот тяжёлый проводной аппарат с длинным шнуром, который я наматывала на палец, чтобы удобнее было стоять в коридоре. Мы могли висеть на телефоне часами. Я — в прихожей, прислонившись к стене, он — у себя в комнате, наверное, лёжа на кровати и глядя в потолок.

— Ань, привет. Это я. — Привет, Макс. Что нового? — Да ничего. А у тебя?

И понеслось. Мы рассказывали друг другу истории — про учителей, про одноклассников, про то, что видели во дворе. Я пересказывала ему фильмы, которые смотрела, он — книжки, которые читал. Иногда мы просто молчали в трубку, и это не было неловко. Просто были рядом, даже через километры проводов.

А потом случилось то, что я до сих пор вспоминаю с улыбкой.

Мы снова болтали по телефону, и вдруг я, набрав побольше воздуха, ляпнула:

— Максим, если ты меня любишь, то поцелуй.

В трубке повисла тишина. Я даже испугалась — вдруг он обиделся? Вдруг сморозила глупость?

— Завтра после тренировки, — сказал он тихо. — Жди.

Я не спала всю ночь. Честное слово, ворочалась и представляла, как это будет. А вдруг он пошутил? А вдруг не придёт?

На следующий день на тренировке мы делали вид, что ничего не случилось. Отрабатывали удары, бегали круги, делали растяжку. Я краем глаза косилась на Максима, но он был сосредоточен и серьёзен.

А после тренировки, когда все разошлись по раздевалкам, я услышала шаги. Дверь приоткрылась, и он забежал. Быстро, пока никого нет.

— Ань, — выдохнул он.

И чмокнул меня в щёку. Быстро, неловко, чуть коснувшись губами. А потом выбежал, даже не обернувшись.

Я стояла посреди раздевалки и чувствовала, как щёки горят. Там, где он поцеловал, будто маленькое солнышко зажглось. И я улыбалась. Дурацкой такой, счастливой улыбкой.