Проспер Мериме – INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков (страница 23)

Не будем продолжать это объяснение: автору вспоминается, как однажды, 25 лет от роду, просматривая полное собрание сочинений Тассо, он натолкнулся на том, содержавший объяснение аллегорий «Освобожденного Иерусалима». Он остерегся раскрыть его. Он был страстно влюблен в Армиду, Эрминию, Клоринду и безвозвратно утратил бы столь пленительные иллюзии, если бы эти красавицы были сведены к простым символам.

ШАРЛЬ НОДЬЕ

Шарль Нодье (1780–1844) — один из крупнейших деятелей раннего французского романтизма, в 20-х годах организатор основного романтического кружка в Париже — «Сенакля». В своей эссеистике и художественной прозе разрабатывал поэтику грез и сновидений — иногда сказочно-чудесных (повесть «Фея хлебных крошек»), иногда тревожно «фантастических» («Смарра»), иногда переосмысленных иронически («Любовь и чародейство»).

Смарра, или Ночные демоны

Впервые напечатано в 1821 году под названием «Смарра, или Ночные демоны, романтические сновидения, переведенные со словенского графом Максимом Оденом». «Новое предисловие», содержащее программные положения романтической эстетики, появилось при перепечатке этой поэмы в прозе в 3-м томе Собрания сочинений Нодье (1832). Мистифицирующий псевдоним «переводчика» в первом издании, содержащий в себе анаграмму фамилии автора (Оден — Нодье), не раз использовался Шарлем Нодье в других его сочинениях. Отсылка к культуре южных славян (использованная несколько лет спустя и Проспером Мериме в другой знаменитой литературной мистификации — книге «Гузла») опирается на биографический опыт Нодье, который в 1813 году некоторое время служил во французской администрации Иллирийских провинций (ныне Словения и Хорватия), присоединенных в то время к наполеоновской империи. Известны и книжные источники поэмы — демонологические («Трактат о привидениях и вампирах…» О. Кальме, 1751, «Путешествие по Далмации» Альберто Фортиса, 1774) и собственно литературные («Золотой осел» Апулея, «Буря» Шекспира, «Коринфская невеста» Гёте, «Гяур» Байрона). Названия разделов, на которые делится текст поэмы — «пролог», «рассказ», «эписодий», «эпод», «эпилог», — взяты из традиционной риторики и поэтики (где они относятся к различным ораторским, лирическим и драматическим жанрам) и призваны подчеркнуть кажущуюся «классичность» произведения.

Перевод, выполненный по изданию: Nodier Charles. Contes. Paris, Classiques Gamier, 1963, — печатается впервые. В примечаниях использованы комментарии Жан-Люка Стенмеца к изданию: Nodier Charles. Smarra, Trilby et autres contes… Paris, Gamier-Flammarion, 1980, и Веры Мильчиной к изданию: Nodier Charles. Contes. Moscou, Radouga, 1985.

Предисловие к первому изданию (1821)

Удивительное сочинение, перевод которого я предлагаю вниманию публики, создано в новое время и даже весьма недавно. В Иллирии его обычно приписывают благородному рагузцу,^{27} обнародовавшему под именем Максима Одена несколько поэм подобного рода. Поэма же, знакомством с которой я обязан дружескому расположению шевалье Федоровича Альбинони,^{28} во время моего пребывания в тех краях напечатана еще не была. Весьма вероятно, что ее предали тиснению уже после моего отъезда.

Смарра — первоначальное название злого духа,^{29} который, по мнению древних, служил причиной такого прискорбного состояния, как кошмар. До сих пор это слово обозначает ужасную болезнь в большинстве диалектов, на которых говорят славяне — народ, более других ей подверженный. Едва ли не в каждой морлакской семье есть человек, страдающий этим недугом. Провидение поместило на двух противоположных концах альпийской горной цепи две самых несхожих немочи: у жителей Далмации воображение, возбужденное сверх меры, направляет все способности в сферу чисто умственную; жители же Савойи и Вале почти вовсе утрачивают способность воспринимать мир, отличающую человека от животного; по одну сторону мы видим неистовства Ариэля, по другую — свирепую тупость Калибана.^{30}

Вероятно, лишь тот сможет проникнуться сочувствием к происходящему в «Смарре», кто сам испытал иллюзии кошмара, верному описанию которого посвящена эта повесть, но подобные испытания, пожалуй, — слишком дорогая цена за сомнительное удовольствие от чтения дурного перевода. Впрочем, на свете так мало найдется людей, которые никогда не видели неприятных снов и никогда не обольщались снами чарующими, вечно обрывающимися слишком рано, что я счел возможным посредством этого сочинения вызвать в памяти читателей ощущения известные, но, как говорит автор, не описанные еще ни на одном языке и, больше того, редко припоминаемые наяву. Величайшая изощренность автора заключается в том, что достаточно связную историю, имеющую экспозицию, завязку, перипетию и развязку, он представил чередою причудливых сновидений, подчас перетекающих одно в другое по прихоти единственного слова. Впрочем, и в этом он подражал исключительно затейливым капризам природы, которой случается в течение одной ночи представить нашему спящему уму связную, законченную и более или менее правдоподобную историю, многократно прерываемую эпизодами посторонними.

Те, кто читал Апулея, без труда заметят, что фабула поэмы о Смарре сходна с фабулой первой книги «Золотого осла» и что сочинения эти так же близки по содержанию, как и далеки по форме. Кажется, автор желал подчеркнуть это сходство, оставив главному герою имя Луция. В самом деле, повествование философа из Мадавры^{31} и рассказ священника из Далмации, который приводит Фортис (том 1, с.65), восходят к общему источнику — народным песням того края, который Апулей посетил, движимый любопытством, но описанием которого пренебрег, что, однако, не мешает Апулею быть одним из самых романтических писателей древности.^{32} Он творил в ту самую эпоху, что отделяла века вкуса от веков воображения.

Под конец я должен признаться, что, знай я заранее, какие трудности сулит мне этот перевод, я никогда бы за него не взялся. Плененный общим воздействием поэмы и не отдавая себе отчета в том, какие сочетания это воздействие создают, я приписал его всецело композиции, которая, однако, не представляет ровно никакой ценности и, по малой своей увлекательности, не смогла бы надолго приковать внимание читателей, когда бы не дивные чары воображения и, главное, не изумительная смелость стиля, ни на мгновение не утрачивающего ни возвышенности, ни живописности, ни гармонии. Воспроизвести все эти особенности мне не было дано, и сама мысль передать их средствами нашего языка показалась бы смешной и самонадеянной. Будучи убежден, что читатели, знакомые с подлинником, сочтут сделанную мною несовершенную копию свидетельством моей беспомощности, я хотел бы по крайней мере попросить их не считать меня незадачливым искателем, обманувшимся в своих честолюбивых стремлениях. Мои литературные судьи выносят свои суровые приговоры столь неумолимо, а литературные друзья блюдут беспристрастие столь свято, что я заранее уверен в небесполезности этого предупреждения как для тех, так и для других.

Новое предисловие (1832)

«На темы новые античный сложим стих», — сказал Андре Шенье.^{33} Мысль эта буквально завораживала меня в пору моей юности, когда — о чем необходимо напомнить, дабы объяснить и извинить мои рассуждения, — лишь я один предчувствовал неизбежность рождения новой словесности. Для гения это могло бы стать откровением. Для меня это стало мукой.

Я хорошо знал, что не все темы исчерпаны, что бескрайние просторы ждут, когда их исследует воображение поэтов, но, как все посредственные умы, я знал это смутно и блуждал в виду американских берегов, не подозревая, что передо мною — целый мир. Я ждал, чтобы заветный голос воскликнул: ЗЕМЛЯ!

Одно наблюдение поразило меня: чем старше литература, тем больше в ней изобретательности и тем меньше вкуса, писатели же, стараниями которых созидается эта блистающая новизной литература, из какой-то странной робости никогда не осмеливаются явить ее толпе иначе, как под маской цинической и насмешливой, прикрываясь безумствами народных праздников или вакхическими бесчинствами. Это — отличительная черта трех родственных гениев: Лукиана, Апулея и Вольтера.

Если же мы зададимся целью выяснить, что было душою этих творений, созданных на исходе той или иной эпохи, то ответ будет один — фантазия. Великие люди старых народов, подобно дряхлым старикам, забавляются детскими играми, хотя и выказывают к ним перед лицом мудрецов притворное презрение, причем именно смеясь обнаруживают они всю ту мощь, какой их наделила природа. Апулей — философ-платоник и Вольтер — эпический поэт суть жалкие пигмеи.^{34} Сочинитель «Золотого осла», автор «Девственницы» и «Задига» суть великаны!

Однажды я понял,^{35} что тот, кто примет фантастику всерьез, откроет литературе путь совершенно новый — если, конечно, дряхлая цивилизация может породить что-либо совершенно новое. «Одиссея» Гомера — образец серьезной фантастики, но ей присуще качество, отличающее все творения ранних эпох, — простодушие. Не зная иного способа утолить бесполезную любознательность моего слабого ума, я стал искать в человеческой душе источник фантастики правдоподобной или правдивой, рожденной исключительно впечатлениями естественными либо теми верованиями, что распространены даже среди высочайших умов нашего безбожного века, так далеко ушедшего от древней наивности. С тех пор иные авторы успели найти то, что я искал;^{36} Вальтер Скотт и Виктор Гюго нарисовали типы исключительные, но возможные, — последняя особенность, которой лишены поэтические фигуры Цирцеи или Полифема, приобретает сегодня значение чрезвычайное; Гофман изобразил нервическое исступление художника-энтузиаста и более или менее изученные явления магнетизма. Еще прежде Шиллер, не страшившийся никаких трудностей, сумел с помощью средства еще более заурядного — сделки двух площадных шарлатанов, сведущих в фантасмагориях,^{37} — вселить в читателей чувства серьезные и ужасные.