Прохор Шимов – Сион (страница 3)
– Простите… я не хоте…
– Вам повезло, что ваши родители платят хорошие деньги за ваше проживание здесь, – перебила она. – Иначе вы давно были бы выставлены за дверь!
– Дайте мне ужин, пожалуйста, – сказал он и вновь опустил взгляд в пол.
Она фыркнула ему в лицо и захлопнула дверь. Он слышал, как она чем-то шуршала за нею; спустя минуту дверь вновь приоткрылась, и ему протянули миску супа с мясом.
– Пожалуйте, ваше высочество, – насмешливо произнесла она и закрыла дверь окончательно.
Он ещё несколько мгновений постоял во тьме, затем отправился к себе. Сев за стол, он вынул из миски несколько кусков мяса и отдал кошке. Сам есть не стал – ком стоял в горле. Он надел пальто, нахлобучил шляпу и направился к выходу.
– Поешь, Ария… а я пойду прогуляюсь.
Кошка смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась, а затем принялась за трапезу.
Он шёл по ночным улицам, где, кроме него, не было ни души; лишь изредка проезжали экипажи с хмельными и довольными пассажирами, спешившими навстречу приключениям, да иногда из тёмных закоулков выбирались пьяницы – искать забав на свою одурманенную голову. К вечеру потеплело, и этого оказалось достаточно, чтобы густой туман окутал весь город своими полупрозрачными объятиями.
«Снег и туман… редкое сочетание», – думал он.
«Так похоже на то, что творится во мне: снег и туман. Идёшь по снегу, как по пеплу, оставшемуся от сгоревшего прошлого, которому не воскреснуть, подобно жар-птице. А будущего не видишь – оно, как туман, скрывает всё, не позволяя разглядеть, что ждёт впереди: добро или зло».
Вялой рукой он полез в карман, вынул портсигар, достал папиросу и закурил. Он редко позволял себе курить – лишь в минуты крайней тоски. Так дошёл он до великого Карлова моста, стоящего уже почти пять веков и, казалось, готового простоять ещё столько же. Проходя по нему, Владимир смотрел на каменные лики святых, будто провожавших его суровыми взглядами.
«Неужели, когда придёт мой час отправиться на тот свет, такими же взорами встретят меня истинные лики перед Страшным судом? И что скажу я им? Что был добрым судьёй? Что помогал людям – но лишь тем, у кого были деньги? Скажу ли, что святой отец отпустил мне грехи, тогда как сам, быть может, уже стонет в реке смерти, осуждённый задолго до меня? Признаюсь ли, что сделал сиротами десятки семей, отправив их отцов в выселки? Что не оставил после себя ни ребёнка, ни доброй памяти – и не вспомнит меня никто во веки веков…»
Перейдя мост, он остановился.
– Нет… – прошептал он. – Я не желаю более думать об этом. Всё ещё можно предотвратить. Мне не обязательно становиться таким. Я могу быть Фемидой – надеть повязку на глаза и не видеть, кто богат, а кто беден…
«Нет, в таком случае меня просто раздавит система: меня вышвырнут из-за судейского стола и наймут нового, “правильного” судью. Ну а тогда я и вовсе могу не становиться судьёй – подать прошение об отчислении, и делу конец. И что скажет мне в таком случае отец? “Молодец, сынок, теперь мне не страшно за наш род – он просто вымрет в нищете”.
Нет… довольно. Хватит думать об этом».
И он молча пошёл дальше.
Прогуливаясь по набережной, Владимир вдруг услышал плач, доносившийся со стороны Славянского острова, где высился величественный дворец Жофин, возведённый в 1837 году и названный в честь принцессы Жофии Баварской – почтенной особы своего времени и будущей матери императора Австрии Франца Иосифа Первого. Почти каждый вечер там устраивались балы и пышные приёмы, где, словно сотни снежинок, закруженных шальным вихрем, танцевали прекрасные дамы, а возле дворца раскидывался ухоженный сад для пеших прогулок. Оттуда-то и доносился плач.
К удивлению Владимира, в этот вечер дворец стоял безмолвен, и в его окнах не сверкали яркие огни.
– Кто-то плачет… – сказал он самому себе.
– Пусть плачет, это не моё дело.
Но, пройдя несколько шагов, он остановился.
«По голосу – девушка. Верно, ей так же горько на душе… Я, как никто другой, понимаю эту скорбь», – думал он.
«Если я протяну ей руку помощи хотя бы на пять минут, ей станет легче. Я знаю это. Мне бы стало легче, если бы ко мне так подошли… непременно стало бы. Жаль лишь, что никто никогда не подходил. А я подойду. Подойду и выручу в тяжкую минуту».
Он направился в сторону сада.
Под одиноко стоявшей липой на лавке сидела фигура в длинном тёмном манто. Она неистово рыдала. Лица её не было видно – она, как и он недавно, закрывала его руками. Подойдя ближе, Владимир уловил нежный запах ландышей.
И в его памяти вспыхнули счастливые мгновения детства, когда он ездил к бабушке. За её домом начинался лес, и между деревьями всё было усыпано ландышами. Он любил в знойные летние дни лежать, укрывшись в тени крон, среди этих цветов и вдыхать их почти неземной аромат. Тогда он ещё не думал о своей непохожести на других; он лишь смотрел на качающиеся вершины деревьев и строил в воображении небесные замки.
В один такой летний вечер, когда солнце в последний раз целовало землю, окрашивая её малиновым закатом, к нему подошла бабушка. Она села рядом, положила свою нежную, морщинистую руку ему в густые волосы, ласково погладила и запела:
Затем она поцеловала его в щёку, и они молча смотрели на солнце, скрывающееся за холмом. Спустя несколько минут тишины бабушка взглянула на него, улыбнулась и сказала:
– Внучек, я знаю, как тебе тяжело. Ты слишком добр для этого мира. Но ты обязательно найдёшь того самого человека, который станет с тобой единым целым. Я уже слишком стара, чтобы дожить до этого часа, но я буду наблюдать за тобой с небес и подам тебе знак, если смогу.
– А у тебя был такой человек? – кротко спросил маленький Вова.
– Конечно, – ответила бабушка. – Это был твой дедушка. Но он ушёл из жизни очень давно, и ты его не помнишь.
– Ты по нему скучаешь? – спросил Вова.
– Каждую минуту, – ответила она, не отрывая взгляда от холма. – Невозможно забыть человека, который был с тобой почти всю жизнь. Но если ты по-настоящему любишь, ты будешь ждать встречи, даже если на ожидание уйдут годы.
– Но, бабушка, если дедушки больше нет с нами, как ты сможешь с ним встретиться?
– Я скоро пойду к нему, Вова. Мы снова встретимся и будем неразлучны. Мы будем глядеть на тебя с неба и улыбаться.
Она посмотрела на Вову, и по её щекам потекли слёзы.
– Но почему ты не ушла к дедушке сразу, как он ушел? – удивился Вова.
– Потому что он оставил мне твою маму и твоего дядю, чтобы я позаботилась о них. Понимаешь, Вова, я вижу его во всех вас: в улыбке твоей матери, в манерах твоего дяди и в твоих серо-голубых глазах. Он живёт в вас. Мне этого достаточно. Но скоро он придёт за мной: у меня вырастут белоснежные крылья, и я улечу с ним на облака – любоваться морями с их бушующими волнами, горами с вечно заснеженными вершинами, вдыхать аромат цветов со всего белого света, слушать песни соловьёв… и, конечно же, смотреть за вами.
Пока бабушка говорила, окончательно стемнело.
– Пойдём в дом, Володя, – сказала она, вытирая слёзы. – Будем пить чай и есть твои любимые смородиновые пироги.
Владимир запомнил эту картину на всю жизнь: песню соловья, сидевшего на ветке, запах ландышей, яркую луну, медленно выходившую из-за леса, крестьян, возвращавшихся с полей и певших песни о любви, далёкую реку, вдоль которой гнали стадо коров, и, конечно же, бабушку, шедшую рядом с ним и улыбающуюся.
Это было последнее лето, когда он видел её. Спустя несколько месяцев бабушки не стало. Все горько плакали, когда пришла эта весть; даже его отец, несмотря на своё суровое генеральское прошлое, рыдал, как ребёнок.
Лишь Володя не плакал – он был счастлив, ибо знал: его бабушка теперь счастлива и летает где-то над облаками вместе со своей истинной любовью.
Его вдруг озарило.
«Она подаст знак», – подумал он.
«Запах ландышей… откуда он доносится? Неужели – от неё?..»
Он подошёл ближе.
– Здравствуйте, – тихо произнёс Владимир.
Девушка перестала плакать и подняла на него глаза. Он увидел её лицо – и замер. Её глаза были подобны тихому осеннему лесу на рассвете – тому часу, когда солнце, уже не тёплое, но ещё ласковое, обнимает своим холодным светом опавшие, умершие листья и деревья, заснувшие до будущей весны. В их глубине таился оттенок карамели, тёмного янтаря, который, ловя солнечные лучи, отблёскивает спокойно и негромко, будто боясь нарушить тишину. Это был тот самый цвет лесных орехов, которые он любил с детства и оттенок которых не видел уже очень давно.
Лицо её было овальным, слегка смуглым; розовые, полные губы мягко выделялись на нём, щёки хранили след недавнего холода. Небольшой курносый нос придавал её облику трогательную живость, густые ресницы обрамляли взгляд, а длинные, тонкие брови придавали выражению лица особую нежность.
– Какие у вас красивые глаза, – сказал он, стоя неподвижно.