Полярный Медведь – Очередь (страница 19)
Мы легли спать в комнате, где окно было открыто настежь. И вместо воя пурги в стены в окно лился тёплый ветер, неся с собой шёпот листьев, далёкий гул города и тот самый, головокружительный, сладкий запах цветущей вишни – запах обещания, которое, наконец, сбылось.
●
●
Мы прыгнули из белой вечности в зелёное мгновение. И это мгновение оказалось вечностью иного рода – вечностью жизни, кипящей, бурлящей, не знающей сна. Наша очередь, как вдруг осенило меня перед сном, закончилась. Не в смысле стояния в магазине. А в смысле ожидания. Мы отстояли свою очередь за весной. И теперь нам предстояло научиться в ней жить короткие три месяца пока длится странный непонятный для меня отпуск.
●
●
И вот он самый сильный контраст когда ты живешь с рождения в тепле как наши родители и когда ты первый раз ее видишь.
●
●
Глава 2 Акклиматизация. Урок щедрости
●
●
Отпуск был странным и непонятным промежутком – не жизнь, а яркий, шумный сон наяву. Каждый день был похож на чудо, а чудеса, как известно, длятся недолго. Мы жили с оглядкой на обратный билет, как на тикающую бомбу под этим райским садом.
●
●
Утром я проснулся не от привычного скрипа печки или тихого звона в ушах от морозной тишины. Меня разбудил свет. Тёплый, плотный, золотистый луч, пробивавшийся сквозь занавеску и лежащий на одеяле пыльной дорожкой. И пение. Не одинокий крик вороны, а безумный, ликующий, многоголосый хор птиц, свистящих, щебечущих, перекликающихся за окном. Этот звуковой ковёр был таким же новым и ошеломляющим, как когда-то – гул автобазы.
●
●
Я лежал, не двигаясь, пытаясь впитать это. Потом встал и, движимый внезапным порывом, вышел во двор. Босиком. В одних трусах.
●
●
Ощущение было кощунственным. Воздух обнял кожу целиком, без намёка на укол. Солнце прикоснулось к плечам и спине не как далёкая лампа, а как близкое, физическое тепло, проникающее внутрь. Я стоял, ошеломлённый этой наготой, этой прямой связью с миром, без десяти слоёв шерсти и ваты. Казалось, я стал полупрозрачным, уязвимым и невероятно лёгким. Это была свобода, граничащая с головокружением.
●
●
Дом бабушки и деда был небольшим, уютным, приземистым царством. Несколько прохладных комнат с вышитыми рушниками на стенах и запахом старого дерева, сушёных трав и яблок. Но сердцем дома была веранда. Застеклённая, заставленная горшками с геранью, она была переходной камерой между миром людей и миром сада. И в её большое окно, как в живую картину, смотрела цветущая абрикоса. Не розовым облаком, как вишня, а нежным, бело-кремовым, почти священным сиянием. Каждый цветок был совершенством, а всё дерево казалось воплощением нежной, зыбкой радости, которую вот-вто сдует ветром.
●
●
Двор был маленьким, густонаселённым миром. Его крышей был старый, грузный виноград, листья которого создавали под собой зелёный, дрожащий полусвет. Там стояла летняя кухня – прохладная каменная постройка, пахнущая золой и вчерашним борщом, и рядом – маленькая, тёмная баня, от которой даже сейчас веяло ароматом дубовых веников и горячего камня.
●
●
И тут мой взгляд упал на маленькую грядку прямо за низким, чисто символическим заборчиком. Там росли невысокие зелёные кустики, а на них – белые, с жёлтыми серединками цветы. Простые, милые. Идея ударила в голову, как луч того самого солнца: нужно нарвать их маме! Великому Инженеру, спасшей меня от сугроба и куриной ножки. Это будет мой подарок от этого щедрого, тёплого мира.
●
●
Я аккуратно, с чувством глубокой миссии, обошёл забор, подошёл к кустикам и стал срывать цветы. Один, другой, третий… Я был тщателен, я хотел самый лучший букет. Через несколько минут в моей руке была скромная, но гордая охапка белых звёздочек, а на кустиках не осталось ни одного. Я не знал, что только что лишил будущего урожая целую плантацию клубники. В моём мире ягоды приходили в ящиках, их связь с этими нежными цветами была так же неочевидна, как связь хлеба с колоском.
●
●
Я торжественно вручил букет маме. Она взглянула на него, потом на чистые, безжалостно остриженные кустики за забором. На её лице промелькнула целая буря: удивление, понимание, комический ужас и… нежная, тёплая улыбка. Она не стала ругать меня. Она обняла, поцеловала в макушку и сказала:
●
В— Спасибо, солнышко. Очень красиво. Только в следующий раз… давай рвать те цветы, что растут специально для букетов, хорошо?
●
●
Урок был мягким, но глубоким: в этом тёплом мире у щедрости есть обратная сторона – ответственность. Нельзя просто брать, не понимая, что ты прерываю цепочку. Красота может быть будущим вкусом. И мамина любовь может простить даже такое невежество, потому что важнее был порыв.
●
●
Немного смущённый, но всё ещё окрылённый, я пошёл исследовать дальше. Обогнув дом, я наткнулся на странное, отдельно стоящее сооружение – уличный туалет, пахнущий известью и тайной. А прямо возле его задней стенки, будто стыдясь такого соседства, росла малина. Не несколько кустиков, а целая стена тёмно-зелёных, колючих зарослей, усыпанная ещё зелёными, но уже обещающими ягодами гроздьями. Это было похоже на открытие потайной сокровищницы. Сокровища, растущего в самом неожиданном, прозаичном месте. Мир здесь был полон таких контрастов: нежность абрикосового цвета – и грубоватая практичность туалета; варварски сорванная клубника – и щедрая, дикая малина, прячущаяся за ним.
●
●
Я стоял, смотрел на малину, чувствуя на своей почти голой спине ласковое, всепрощающее солнце, и думал, что этот мир, несмотря на всю свою непонятную сложность, возможно, и правда – наш. Если, конечно, научиться в нём не только брать, но и видеть.
●
●
глава 3 Два корня. Пиры и тени
●
●
Оказалось, тот дом с абрикосой и моей клубничной диверсией был домом родителей отца. Там царил его дух – более строгий, сдержанный, с чётким порядком вещей. Мир деда-орла. Где бабушка всегда ходила в платке, аккуратно повязанном сзади, и в простом ситцевом халате, стёртом до мягкости. Казалось, это была не одежда, а вторая кожа, её природная оболочка. Её руки, всегда были чем-то заняты: перебирали фасоль в миске, сматывали нитки в клубок, гладили бесшумным утюгом на углях. Она была немногословна, её ответы были короче вопроса. А её лицо… Лицо было картой долгой, нелёгкой жизни. Из-под платка выбивались пряди волос цвета стальной стружки – не седые, а именно такие, тёмно-серебряные. Глаза, глубоко посаженные , как в пещерах, смотрели на мир (и на нас, новых внуков) с тихим, бездонным вниманием. В них не было бурной радости, там жила спокойная, проверенная временем принятость. Она гладила меня по голове шершавой, тёплой ладонью – и это прикосновение было похоже на благословение самой земли: без эмоций, но с огромной, тяжеловесной значимостью. А дед отец отца был сухим и молчаливым, как старая, прочная коряга. Высокий, поджарый, с лицом, изрезанным морщинами не от смеха, а от напряжения и ветра. Он говорил редко, и его слова звучали странно, на каком-то древнем, усечённом наречии – «унук», «иды сюды». Они были непонятны уху, но сердце почему-то сжималось от их родственности. Его царством был двор. И там, в аккуратных клетках, жили его мягкие, пугливые кролики – серые, белые, пёстрые. Он брал меня с собой кормить их, и его большие, узловатые руки, жёсткие как наждак, становились невероятно нежными, когда он протягивал кролику пучок травы. Молчание между нами было не неловким, а наполненным. Наполненным шелестом травы, тихим чавканьем зверьков и этим странным, прочным чувством связи, которая не нуждается в словах. Это был мир деловитой тишины и простой, конкретной заботы
●
Но наша экспедиция на материк только начиналась.
●
●
Мы пошли к родителям мамы. Путь лежал через весь посёлок, и он вновь раскрывался перед нами, но уже с другой стороны. По дороге они показали нам школу. Четырехэтажное здание из серого кирпича, с высокими окнами. Но для меня оно вдруг наполнилось магией.
●
– Вот тут, – мама ткнула пальцем в одно из окон первого этажа, – у меня был кабинет физики. А твой отец, – она с усмешкой кивнула на папу, – бегал где-то там, во дворе, и, наверное, уже тогда пялился в мои окна.
●
Я смотрел на эту школу, пытаясь представить двух гигантов моей вселенной – маму-девочку с тетрадками и папу-сорванца. Они были призраками здесь, но сама земля, казалось, помнила их шаги. Это место связало их линии в одну точку задолго до моего появления. От этого становилось и тепло, и странно: я был не началом, а продолжением.
●
●