Полярный Медведь – Очередь (страница 20)
Дом её родителей был в том же посёлке, но казался другой планетой. Он был больше, шумнее, гостеприимнее. Высокие, начисто выкрашенные ворота слева – гараж, тёмный провал, пахнущий маслом. А от ворот вглубь сада вела длинная, ровная асфальтовая дорожка – неслыханная роскошь после наших грунтовок. Дорожка вела к самому дому, который стоял справа – просторный, с резными наличниками. А слева – снова летняя кухня. Да, видимо, это был здешний тренд. Но эта кухня была целым отдельным миром: большой, с печью, заставленной горшками, и – что поразительнее всего – с отдельной комнатой, где и жили бабушка и дед.
●
●
Бабушка, мамина мама, была полной, мягкой, приятной женщиной, от которой исходило фоновое, уютное тепло, как от хорошей печки. Она вечно что-то месила, резала, жарила, и её любовь измерялась килограммами теста и литрами варенья. Она обнимала, и я тонул в её объятиях, как в перине. И еще весной задорный смех который наполнял душу теплом и светом.
●
●
А вот дед… Он был сухостойный. Высокий, тонкий, как иссушенная солнцем ветка. Кожа на его руках была коричневатой, плотной, похожей на кору. И этими руками он любил показывать нам, детям, фокусы. Но главным «фокусом» была его правая рука. Указательный палец был изогнут странным, жутковатым углом, не гнулся в суставе и напоминал скрюченную жилу или старый корень. След давней шахтёрской травмы.
●
●
И вот, когда все садились за стол, а мы с братом вертелись рядом, дед звал нас. Его сухая, твёрдая рука ловила мою ладонь. Он перебирал мои пальцы по столу, прижимая их подушечками своих, шершавых, как наждак. А своим калёным, изогнутым указательным он водил сверху, иллюстрируя рассказ.
●
– Вот смотри, – его голос был скрипучим, как несмазанная дверь, – идёт человек. Раз-два, раз-два.
●
И его кривой палец «шагал» по моим костяшкам, оставляя странное, смешанное ощущение: щекотки, лёгкой боли и глубокого, подсознательного непо себе. Это был не добрый жест. Это был жест владения, маркировки, передачи какого-то древнего, тяжёлого знания о труде и увечье. Я замирал, боясь пошевелить рукой, чувствуя, как сквозь кожу мне передаётся не просто форма его пальца, а сама его история – история темноты, обвалов и железа, которая была частью корня, из которого выросла моя мама. Мне хотелось выдернуть руку, но было нельзя. Это был ещё один урок: любовь и родство могут приходить в обличье, которое пугает. И их надо принять, даже если палец похож на скрюченный гвоздь.
●
●
А вокруг этого тихого, жутковатого ритуала бушевал пир. Столы, вынесли прямо на улицу. И на этих столах лежало целое зарезанное существо – кабанчик, огромный, розовато-бежевый, украшенный зеленью. Это было одновременно и ужасно, и величественно. Началось гулянье до утра. Звучала гармошка, её весёлый, разухабистый плач рвал тёплый воздух. Пели песни, громкие, протяжные, которых я не знал. Танцевали все – и гиганты, и соседи, и какие-то дальние родственники, материализовавшиеся из-за этого пира. Смех гремел, как гром.
●
●
Этот дом был полной противоположностью тихому, строгому дому отцовских родителей. Здесь не хранили, а растрачивали. Не молчали, а выплескивали. Здесь жизнь била через край, как сок из разгрызенной ягоды, сладкий, липкий и бесконечный.
●
●
Я сидел под столом, прижавшись к маминым коленям, слушая гармонь и гул голосов, и смотрел на огоньки папирос в сгущающихся сумерках. В одной руке я сжимал пряник, подаренный мягкой бабушкой, а пальцы другой всё ещё чувствовали призрачное прикосновение сухого, корявого дедова пальца, «шагающего» по ним. Два корня. Один – строгий и молчаливый, как лёд. Другой – шумный, щедрый и немного пугающий, как жаркое пламя. И я, зажатый между ними, понимал, что я – дитя и того, и другого. И что отпуск, этот яркий сон, состоит не только из цветущих вишен. Он состоит и из этого шума, и из этой щедрости, и из этой странной, твёрдой, жилистой руки, которая уже никогда не разожмётся до конца.
●
Так я узнал, что у меня два вида корней. Одни – тихие, глубокие, как корни старого дуба, уходящие в молчаливую, терпеливую землю. Другие – буйные, раскидистые, как корни виноградной лозы, дающие обильный, шумный, щедрый урожай. И оба этих мира, столь разные, сошлись в одной точке – в моих родителях, а затем – во мне и в брате. Я стоял посреди этого шумного пира, слышал гармонь и смех, но где-то внутри ещё чувствовал шершавую ладонь первой бабушки и видел перед собой тихие, глубокие глаза, полные немой истории. И понимал, что очередь, которую я ненавидел, – это не просто стояние за сыром. Это очередь поколений, в которую я теперь тоже встал. Со всеми её шрамами, молчанием, гармошками и щедрыми, сорванными под корень, букетами.
●
●
Часть 3. Глава 4: Край земли.
●
●
После шума, гула родни и томящего сладкого воздуха цветущих садов, наша экспедиция двинулась дальше. К финальной точке. К краю.
●
●
«Едем на море», – сказали родители. И снова для нас, детей белого безмолвия, это было словом из мифа. Море. Мы знали его по картинкам: синяя бесконечная гладь. Но картинка не пахла. Не звучала. Она ничего не объясняла.
●
●
Машина «Москвич», несла нас по степным дорогам. Воздух за окном из сладкого стал солёным, резким. В нём появилась горчинка полыни и что-то новое, огромное – простор.
●
●
И вот он – Обрыв.
●
●
Дом деда, отца матери. Не дом – крепость, выросшая из самой глины пропасти. Он стоял на самом краю, будто полвека назад земля под ним решила уйти вниз, а дом остался, застыв в вечном падении, упёршись корнями-фундаментом в край бездны. Сам Дом был таким же древним, как этот вид. Низкий, саманный, побеленный известью, которая давно облупилась, обнажив жёлтую глину. Он пах не яблоками или пирогами, а старой древесиной, сухой полынью, пылью веков и солью, въевшейся в каждую трещину. Полы были из толстых, потемневших от времени досок, которые скрипели под ногами не жалобно, а солидно, как кости земли.
●
●
Осмотрев дом я вышел на заднее крыльцо и
●
сделал шаг к краю обрыва – и мир перевернулся.
●
●
Под ногами не было земли. Вернее, была, но она уходила вниз крутым, обвалившимся склоном, поросшим жёсткой бурой травой и чахлыми кустами терна. А дальше… Дальше лежало царство плоское, как стол. Лиманы. Не вода, а огромные, серебристо-стальные блюда, затянутые рябью. Они лежали в рыжей оправе камышей, неподвижные и древние, как глаза спящего дракона. Их гладь не отражала небо – она впитывала свет, превращая его в тусклое, мерцающее матовое сияние.
●
●
И за ними, на самой границе, где небо цеплялось за землю тонкой, дрожащей ниточкой горизонта, начиналось Оно. Море.
●
●
Оно не было синим. Оно было цвета свинца, молока и тумана. Белесое, безбрежное, сливающееся с небом в единую, влажную пелену. Его нельзя было увидеть целиком – только почувствовать. Оно не было картиной. Оно было состоянием мира. Дыханием, которое поднималось оттуда и обволакивало всё: дом, нас, запах глины и соли.
●
●
Но чтобы дойти до него, нужно было спуститься с обрыва. И вот мы пошли – мама, папа, я и брат, уже набегавшийся по дому. Тропа вилась зигзагами по крутому склону, и с каждым шагом открывался новый сектор этого незнакомого мира. Запах полыни, сухой и горьковатый, сменился влажным, густым дыханием лиманов, пахнущим тиной и рыбой. А потом, когда мы миновали последний камышовый куртин, он ударил в нос – солёный, йодистый, всепроникающий запах моря. Он был не похож ни на что. Он был простым и древним, как само дыхание.
●
●
И вот оно – первое прикосновение. Не вода. Земля. Берег был не песчаным пляжем из картинок, а ракушечником. Миллиарды белых, розоватых, перламутровых осколков раковин, острых и округлых, хрустели под ногами оглушительным, сухим треском. Это был звук самой вечности, перетёртой волнами в мелкую, звонкую крошку. Я шёл, и ноги, привыкшие к утоптанному снегу или мягкому линолеуму, непривычно проваливались и скользили. А дальше, у самой воды, ракушки смешивались с песком, тёмным, почти чёрным, и влажным от набегавших волн.
●
●