Полярный Медведь – Очередь (страница 18)
Мы с братом переглянулись. «Материк». Это слово звучало как «Атлантида» или «Луна». Абстракция из родительских разговоров, радиоголосов и потрёпанного глобуса в красном уголке садика. Цветущая вишня… Мы знали вишню только по банкам с компотом. Тёмно-красные, сморщенные плоды в липкой сладкой воде. Как она может цвести? И что вообще такое это «цветение»? В нашем лексиконе были «занести», «оттаять», «пурга», «метель». «Цвести» – это что-то из другого языка, сказочно-неправдоподобное.
●
●
А за окном, в подтверждение абсурда затеи, лежал снег. Не пушистый, а спрессованный за долгие месяцы в плотную, искрящуюся на солнце массу. Март ли, апрель – не имело значения. Зима, как старый, упрямый генерал, и не думала сдавать позиции. Мы готовились к экспедиции в иную вселенную, не веря в её существование, как не верят в обратную сторону зеркала.
●
●
Дорога до Магадана заняла двое суток на «перекладных» – попутных грузовиках, на каком-то допотопном автобусе, трясущемся по заснеженной дороги. Мы ехали, закутанные в свои капустные скафандры, среди ящиков с провизией и канистр. Я смотрел в заиневшее стекло и думал: вот он, материк. Бесконечная тайга, замёрзшие реки, изредка – такие же заснеженные посёлки-точки. «И где же тут горшки? Где талмуты?» – вопрошал я внутренне. Я был уверен, что «материк» – это не просто земля без вечной мерзлоты. Это место, где люди ходят в горшках на головах (откуда-то засела эта картинка) и читают огромные книги, сидя на зелёной траве. Разочарование медленно копилось: вокруг была та же зима, только дорога – лучше.
●
●
А потом был Магаданский аэропорт.
●
●
Если посёлок был капсулой, а автобаза – царством, то аэропорт стал нам Храмом Грома. Огромное, пустынное здание с высокими потолками, пахнущее казённой чистотой, махоркой и чем-то тревожным – озоном и далёким керосином. И гул. Непрерывный, низкий, вибрирующий в костях гул, от которого стекла в громадных окнах чуть звенели. Люди здесь были другие: не местные, обжившиеся с холодом, а проходящие, с сумками и чемоданами, с лицами, застывшими в ожидании чуда или избавления.
●
●
Но всё это померкло, когда мы вышли на взлетную полосу.Там стоял Он Ту-134. Белый, с синими полосами, блестящий от морозной изморози. Он не казался машиной. Он был живым существом, божеством из иного мира. Совершенным, острым, невероятным. Его иллюминаторы смотрели на нас, как глаза спящего дракона. Из-под крыльев сочился лёгкий пар. Я замер, вцепившись в мамину руку, но уже не от страха потеряться. От благоговения. Это был корабль. Настоящий. Корабль, который должен был вырвать нас из объятий белого тирана и перенести в ту самую, невероятную страну цветущей вишни.
●
●
Полет был вечностью, разорванной на куски рывками, гулом тревоги и сном. Маршрут: Магадан – Братск – Омск – Донецк. Каждая посадка – новый шок. В Братске было уже меньше снега, а в Омске… В Омске случилось чудо.
●
●
Шасси коснулись земли, и через иллюминатор хлынул зелёный свет. Не белый, не синий – зелёный. Трава. Настоящая, живая, яркая, сочная трава ковром лежала за границей бетонки. И воздух… Воздух был тёплым, влажным и пахнущим. Цветами, землёй, жизнью. От этого запаха кружилась голова. Нас выпустили из самолёта «подышать» на время дозаправки, и мы с мамой и братом пошли на поле с зеленым ковром сбросив на лету свои куртки (оказалось, что в них – адски жарко!), рванули к этой траве.
●
●
Мы пали на колени и зарылись лицами в неё. Она была упругой, прохладной, пахла солнцем и чем-то невыразимо сладким. Мы смеялись, хватая её руками, как утопающие – воздух. Потом увидели одуванчики. Жёлтые солнышки на тонких стеблях. Мы нюхали их, не веря, что такой цвет и такой запах могут существовать наяву. Это было сильнее любой магии. Мы были Адамами в новом Эдеме, где вместо снега – зелень, вместо холода – тепло, а вместо тишины – гул шмелей.
●
●
Мы забыли всё: время, самолёт. Мы были пьяны от весны. И когда далёкий, предательский голос мамы прорезал наш восторг: «Ребята! Скорее! Улетаем!» – мир рухнул.
●
●
Мы оглянулись. По полю, утыканному цветами, бежал папа, размахивая нашими куртками и горшками. А вдали, у железного дракона, уже убирали трап. Нас ждал последний, самый страшный в жизни рывок.
●
●
Мы побежали. Босиком по колючей траве, с охапками сорванных одуванчиков в руках, с сердцами, готовыми выпрыгнуть от ужаса и переизбытка чувств. Мы бежали, спотыкаясь, смеясь сквозь слёзы паники. Папины сильные руки подхватили нас обоих, как кульки, и почти швырнули в зев самолёта. Двери захлопнулись за нами с герметичным облегающим вздохом.
●
●
Мы стояли в проходе, задыхаясь, с грязными ногами и жёлтыми цветами в кулаках, пахнущие травой и абсолютным, немыслимым счастьем. За иллюминатором Омск уплывал в зелёной дымке. А впереди был Донецк. И вишни.
●
●
Мы приземлились в ином мире. Не в географическом, а в экзистенциальном. Белый саван кончился. Началась жизнь в цвете.
●
Донецк нас не встретил. Он нас оглушил.
●
●
После гробовой тишины тайги и рёва самолётных двигателей – здесь был гул. Гул жизни, плотный, многослойный, неумолчный. Не ветер в проводах, а гул голосов, трамваев, бесконечных машин на асфальте. Он ударил по ушам, как физическая волна.
●
●
И запах. О, боги, запах! Это был не один запах, а тысяча, сплетённая в один горячий, тяжёлый клубок. Цветущая вишня – да, она была, её сладковатая, миндальная пыльца висела в воздухе, как туман. Но под ней, сквозь неё, прорывалось другое: тёплый асфальт, бензин, пыль с обочин, аромат только что испечённого хлеба из киоска, дымок сигарет, чьи-то духи. Это был запах густонаселённого мира, мира, где на одном квадратном метре происходило больше событий, чем у нас за всю зиму. Он опьянял и пугал. Наши лёгкие, привыкшие к стерильному, лезвию острому воздуху Севера, задыхались от этой щедрости, от этой тесноты ароматов.
●
●
И цвет. Цвет, который бил в глаза, как вспышка. Мы стояли у аэропорта, и мир не был белым, синим или серым. Он был зелёным. Деревья – не чахлые лиственницы, а могучие, раскидистые, покрытые такой густой, сочной листвой, что она казалась неестественной, картонной. Трава – не мох и не редкие стебельки, пробивающиеся в июле, а бархатный, наглый ковёр, покрывающий всё, даже обочины. А над этим зелёным морем пенились, кипели бело-розовые облака цветущих вишен, яблонь, сирени. Это было буйство, изобилие, почти неприличное в своей щедрости после скупости тундры.
●
●
И тепло. Не просто отсутствие мороза. Тёплый, ласковый, почти живой воздух обнимал кожу, проникал под одежду. Мы, закутанные в последние, самые лёгкие из наших «северных» слоёв, потели, как в бане. А вокруг люди ходили в рубашках с закатанными рукавами, в платьях! Они смеялись, громко разговаривали на непонятном, певучем языке, и на их лицах не было той привычной, сосредоточенной напряжённости, которую носишь на морозе.
●
●
Мама и папа преобразились. Их плечи, вечно немного поднятые от холода, опустились. Лица, вытянутые и от северной строгости, размягчились, залились каким-то другим светом. Они вдруг заговорили громче, быстрее, на том самом певучем языке, который мы с братом слышали лишь обрывками в песнях по радио. Они были своими здесь. И это было самым шокирующим открытием: оказывается, наши гиганты, повелители снежных дорог и печек, были здесь рождены и являлись частью этого шумного, тёплого, цветущего муравейника.
●
●
Мы ехали на автобусе в город, и я, прилипший лбом к стеклу, видел мир, который отказывался укладываться в голове. Не палатки и бараки, а бесконечные ряды многоэтажных домов с балконами, заставленными цветами. Дети катались на велосипедах по асфальту. Собаки бежали без намордников и привязи. И всюду – зелень, цветы, запахи.
●
●
В тот первый вечер, в доме бабушки, нас накормили таким количеством еды, что наш северный, калорийный рацион показался скудной похлёбкой отшельника. Всё было другим: тёплый, липкий борщ со сметаной, пахнущие дымком сало, пушистые вареники с вишней – те самыми вишнями, что цвели за окном. Мы ели, и слёзы текли по щекам – не от горя, а от переизбытка, от сенсорной перегрузки. В Мире, оказалось, можно не только выживать. Им можно наслаждаться. Он может быть щедрым, тёплым и вкусным.
●
●