Полли Ива – Принцев.net (страница 12)
Я, усмехнувшись, начала накрывать стол.
– Не розовая, а пудрового оттенка. Ты ж художник, должна знать!
Агата села за стол и, схватив печенье, заявила:
– Так и ты тоже! Забила голову всякой чепухой и талант просиживаешь зря.
Я вздохнула. Пять лет художки, лучшая в группе, наравне с Мишкой – но все это казалось таким далеким. И, как оказалось, бесполезным…
– На выпуске из художки препод мне кое-что сказал. Мол, рисую хорошо, круто работаю с цветом, формой, композиция тоже на уровне. Но, говорит, все слишком по шаблону. Без души. Сказала, что у меня нет стиля. Так хорошим художником не стать. Не таким, как Мишка и ты.
Агата, перестав жевать, смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Об этом я никому не говорила, даже Мишке. Мне уже не так больно, как раньше. Я давно похоронила свою мечту – написать Исаакиевский собор – рядом с желанием обсудить с Петром Великим его внутреннюю политику. То есть понимаю: это невозможно.
– Да уж… – наконец произнесла сестра. – Слушай, я, конечно, знала, что ты зависима от того, что думают о тебе другие, но чтобы настолько…
Совсем не ожидала такого ответа. Мой взгляд в замешательстве уперся в Агату. Я возразила:
– Это не так!
– Ну почему! – протянула она, взяв еще одно печенье. – Твое непонятное желание найти мужчину, вполне себе объясняется давлением общества. С этим мы уже смирились. Но то, что ты бросила творчество из-за мнения какой-то старой карги – это уже клиника.
Я возмущенно засопела. Вот зачем только с ней поделилась? Теперь опять выслушивать россказни о том, как я живу не так, дышу не так, хожу не так и далее по списку.
– Агат, это нормально – стремиться к тому, чтобы стать счастливой, – попыталась объяснить я.
Она внимательно на меня посмотрела, чуть прищурив подведенные черным глаза, из-за чего их бирюза казалась еще ярче.
– А ты счастлива, Юль?
– Ну… – я замешкалась. Рука непроизвольно схватила прядь волос и начала нервно накручивать ее на тонкий палец.
Счастлива ли я? Конечно, я испытываю периодически это чувство: когда мне признаются в любви, когда дарят букеты цветов, когда слушают мою болтовню о Карибском кризисе – когда во мне нуждаются. Все люди счастливы, когда любят и любимы.
– Господи, Агат, что за глупые вопросы?
– Вот именно, “ну” – и ничего. Нужно самой быть кузнецом своего счастья, а не искать его в других людях, – заявила она.
Я фыркнула:
– Философ недоделанный, давай, ешь печенье уже. У самой-то не все гладко, а меня учишь тут.
Рука, тянувшаяся за печеньем, замерла. Лицо сестры мгновенно помрачнело. Она вскочила и бросила:
– Мне пора.
Что это с ней? Я недоуменно посмотрела на нее, пытаясь понять, что произошло.
– Подожди! Ты ж даже чай не допила. И печенье…
– Мне пора! – резко повторила Агата. – Не надо провожать.
И тонкая фигурка сестры исчезла за дверью, оставив после себя тонкий аромат “Black Opium”. Хорошо жить с родителями: можно тратить свои честно заработанные деньги на дорогие хотелки.
Визит сестры вызвал во мне неоднозначные эмоции. Это был первый раз за долгие годы, когда мы с ней нормально пообщались. Если, конечно, не считать выкрутасы Агатки в самом конце. А она, оказывается, не совсем на голову больная, пока не истерит. Может, Мишка и права насчет нее…
Раздался звук уведомления. Открыв приложение для знакомств, я увидела новое сообщение:
“Привет. Ты кажешься интересной девушкой. Не хочешь пообщаться?”
Пальцы привычным жестом нажали на аватарку отправителя, и на моем лице появилась улыбка. Вечер обещает быть занимательным.
Глава 9. Мишка
Утро добрым не бывает. Особенно если пьешь два дня без продыху. Особенно если твою подругу снова чуть не умыкнул какой-то долбоящер. Особенно если перед этим ты мысленно почти трахнула лучшего друга.
– Это не любовь, это бар бесплатный. Вино, вино, вино виновато…
Эта песня, из которой я знала только две строчки, крутилась в голове с шести утра. Пока я варила в турке кофе, который чуть не убежал. Запах, кстати, стоял обалденный. Почти вернул меня к жизни. Пока на скорую руку резала бутеры, старательно игнорируя урчащий живот. Пока листала ТикТок и думала, что делать с полинявшими прядями – снова бахнуть в синий или оставить, как есть. И, наконец, когда достала мольберт, поставила холст и начала делать эскиз.
Аккуратно, линию за линией, пока на грунтованном полотне не проступили мужские черты. Это должен был быть портрет. Мужской. Высокий лоб, нос с горбинкой, чуть раскосые глаза и тонкие губы. Вот только глаза не вышли ни на первый раз, ни на десятый.
– Японский городовой!
Отбросила карандаш в сторону и схватилась за голову. Из растрепавшегося пучка выпала голубая прядь, и я уставилась на нее отупевшим взглядом, не переставая дергать себя за волосы.
– Шепелев, ну какого хрена?
Боль не отрезвила. А с холста на меня все так же смотрели знакомые глаза. И я знала, что добавь краски – и они будут цвета стали и пепла. А вовсе не карими.
Мои терзания прервал видеозвонок. С экрана телефона смотрела мама.
– Верунчик, доброе утро, моя милая!
Ее звонкий, несмотря на возраст, голос резанул по ушам. И я почти скривилась, но успела вернуть губы на место.
– Мам, я ведь просила…
– Ты моя дочь, и я буду называть тебя тем именем, которое выбрала.
– Но…
– Не нокай. Вот родишь себе ребенка, и зови его хоть сапогом, хоть валенком.
– Я не собираюсь рожать.
– Ну еще бы.
Я опустилась на табурет и несколько раз постучала головой о столешницу. Мне двадцать семь. И все эти двадцать семь гребаных лет мать зовет меня Верунчиком. А последние восемь – яростно намекает на внуков. Меня же бесят обе эти темы.
– Мам, не начинай. Ты же знаешь, у меня даже парня нет. Ну какие дети? Я сама еще ребенок.
Парень у меня был. Но там не то что серьезными – там никакими отношениями, кроме постельных, и не пахло. О таком маме не расскажешь. Да что говорить, даже Юлька и Стас не знали о Крисе, а ведь мы уже давно греем кровати друг друга и полируем телами любые подходящие поверхности.
– Я в твоем возрасте тебя уже в первый класс вела, а ты все ребенок… Парня у нее нет. А Стасик? Ну такой хороший маль…
Имя Шепелева бракованной петардой взорвалось в груди. Уши заложило, словно я ушла под воду, и мамин голос стал звучать неразборчиво. Я и не пыталась его разобрать. Под ребрами противно заныло, а в глаза снова бросился этот злосчастный портрет.
– Мам, – резко перебила ее хвалебные оды Шепелеву, – ты чего позвонила-то?
Она замолчала, настороженно поглядывая в экран так, словно хотела увидеть что-то за его пределами. Но смотреть было не на что. Вряд ли ее заинтересовали бы мой холст и недопитый кофе.
– У папы через неделю день рождения, ты не забыла?
Я в ответ только улыбнулась. Вера Мишина всегда была папиной дочкой. Суровый вояка строил всех и каждого, кроме меня. Папиной дочке все сходило с рук. И тройки по русскому, и художественное училище вместо юридического, и отсутствие детей в двадцать семь. Все, что так нервировало мать. Разве могла я забыть про его день рождения?
– Подарок на полке, платье в шкафу, – пожала плечами, отхлебывая холодную жижу из кофейной чашки.
– Приличное?
– Платье? Очень приличное. Красное мини с огромным декольте. И стразики по подолу.
Не удержалась и расхохоталась, наблюдая, как у мамы вытягивается лицо.
– Мам, ну конечно, все, как ты любишь. Нежно-голубое, колени прикрыты, грудь тоже.
Мои слова ее не убедили, пришлось доставать из шкафа и показывать. Мягкий и тонкий муслин скользнул по коже, приятно холодя ее. Нос защекотал запах свежего белья. Я покрутилась перед телефоном, и ветерок из приоткрытого окна взметнул вверх широкую юбку.
– Красивая ты у нас.