Полина Сутягина – О чем молчит Черный пруд (страница 2)
– Привет! – говорит ей человек вдруг. И голос другой совсем… – Тоже любишь ночные прогулки? Я тут к родственникам в гости приехал. А ты местная?
От неожиданности она просто кивает.
– Меня Андрей зовут.
Русалка медлит. Сказать ему свое прижизненное имя? Но отчего нет? Пусть знает. Так даже лучше: человек должен знать, за что умирает.
– Мария, – голос ее тих, глуховат, но при луне все-таки членоразделен. Если нужно, русалка может прибавить ему и нежности, и звонкости, как своим песням, чтобы приворожить и утащить, заморочить и заморить. Но сейчас она не сильно старается. Ей ничего не стоит растерзать его прямо сейчас. Заморыш какой-то, а не потомок. Она почти не видела людей последние луны, изредка только пожилых рыбаков, которых с приближением смерти меньше пугают поверья и приметы. Может, повыродились люди-то?
– Не знал, что в деревне кто-то еще моего возраста есть, – он ее рассматривает, но ни длинное одеяние, ни распущенные волосы, кажется, его совсем не смущают, не вызывают вопросов. – Ты на лето приехала погостить?
– Нет. Я всегда здесь бываю, – и поправляется: – в любое время года. Но изредка.
– Значит, регулярно навещаешь, – его голос звучит то ли грустно слегка, то ли виновато. – Я вот нет… Честно сказать, вообще недавно узнал, что у меня тут родичи есть. Это по маме. Вот решил перед поступлением навестить…
По матери, значит, вот оно в чем дело. Она медленно тянет носом: сильно пахнет. Ее заполняет медленная ярость. Вокруг все затихает. Лягушки в пруду, прячутся под кубышки, сдувая мячики зобов. Совы притаиваются в ветвях…
– А ты? Ты уже школу закончила? Думаешь, куда поступать будешь?
Она смотрит на него непонимающе, и на время ярость, сбитая этим набором слов, утихает.
– Ну вот я так же, – интерпретируя это по-своему, вздыхает юноша и опирается ладонью на дуб.
Русалка невольно продолжает взглядом это прикосновение к коре. К ее дереву.
– Не знаю, что делать.
– С чем делать? – она медленно возвращает взгляд на его лицо.
– С поступлением, конечно. Я подал документы, куда отец хотел. Он видит во мне как минимум инженера. Вечно отправлял на всякие олимпиады. Хотел, чтобы я и вовсе на мехмат в МГУ поступал, представляешь?
Она слегка покачивает головой. Конечно, не представляет. Это какие-то войска, отец шлет его на службу?
– Но я вообще не уверен, что технические специальности – это мое.
– Против воли отца не пойдешь, – соглашается она. Да. Куда уж. Особенно девице. Узнай отец тогда, сам бы, пожалуй, утопил… И грех бы на душу брать не пришлось. Так был ли у нее, в сущности, выбор?
Юноша смотрит на нее своим овечьим взглядом, притом благодарным:
– Значит, понимаешь…
В лунной ночи потихоньку снова раздается песня прудовых обитателей, шебуршит в траве вспугнутая мышь, где-то совсем тихо поют русалки.
Ей снова тоскливо.
– Расскажи, как у тебя? – говорит он ей, но она не понимает. – Свою историю расскажи?
Знаешь ли ты, чего просишь? Она приближается к дереву, прислоняется к его теплой коре. Теплее, чем ее кожа.
– У меня не было особого выбора. Но я не сразу поняла это. Вначале казалось, что он есть.
– Мне это знакомо.
– Разве?
– Да. Мой отец тоже так умеет, он будто бы предоставляет выбор, но выбрать надо непременно единственно правильное, то есть то, что он считает таковым. Может, поэтому мать меня сюда и отправила. Чтобы я мог немного побыть наедине с собой. Родственников навестить. Только раньше никогда мы к ним почему-то не ездили. Да, ты знаешь их наверняка, Михалыч с дальнего участка, тот, что ближе к церкви…
Внутри все сжалось. К церкви… С дальнего участка…
– И баба Люба. Их тут все так, кажется, и зовут. Так ведь? Знаешь? Они какие-то двоюродные тетя и дядя мамы, что ли. Своих детей у них нет. Говорят, Бог не дал… Разве не знаешь? – он разглядывает ее. Но русалка опустила голову, смотрит в траву.
– А, понимаю… – продолжает тогда он. – Так ты, наверное, в курсе этих историй. Вроде как детей у них нет, поскольку их Бог за что-то наказал. Но послушай, мы же в двадцать первом веке живем. Таким делам есть медицинское объяснение. Они же не проверялись… Какие-то там проклятья. Правда, веришь?
– Проклятье? Над ними? – она поднимает голову.
– Так вот и я говорю. Ну немного угрюмые они старички, это да. Но будешь, наверное, не очень приветливым с такими историями и судьбой. Лично я ни в какие проклятия не верю.
Русалка смотрит на него внимательно, на шею, под тонкой кожей которой бьет горячей кровью важная жила. А в месть ты веришь?
– Ты бы чем хотела заниматься в жизни?
– В жизни? – она снова вскидывает глаза.
– Ну да… – смущается он немного. У нее такие темные глаза, а лицо, наоборот, очень светлое. Или это краски ночи?
– В жизни я хотела… – много хотела чего. Жить она хотела. Замуж пойти. Детей родить. Все же девицы этого хотят, разве нет? Кто хочет один приживалкой в отцовском доме куковать, на подаянии у братьев жить? – Хотела быть счастливой…
– Верно, – задумчиво говорит Андрей и опирается спиной о ствол дуба. Смотрит на луну, – человек в жизни должен быть счастливым…
Теперь он в профиль к ней. Его недлинные волосы паучьими лапками обхватывают ухо, шея длинная местами уже шершавая. Уже мужчина, хоть бороды и не растит. Уже не безгрешен, и может отвечать за грехи рода. Она смотрит на него печальными глазами. А оскала нет. И силы в руках нет… Отворачивается.
– Постой! Где ты живешь? – он устремляется за ней.
– Далеко, – глухо отвечает русалка.
– Но ты же здесь бываешь, ты сказала?
– Только раз в… 28 дней.
– Хорошо, я приду… – он догоняет ее, спускающуюся с пригорка, и вдруг хватает за руку. – Ты замерзла? – отпускает, хочет снять с себя куртку.
Русалка прижимает к себе запястье, обожженное прикосновением теплых человеческих пальцев.
– Нет, мне не холодно. Не иди за мной.
– Но ведь мы еще увидимся, Мария?
– Придешь сюда в следующую полную луну – увидимся.
Он стоит в нерешительности. Это их деревенские шуточки такие? Он знает, что над горожанами частенько посмеиваются, особенно молодежь. Кивает. Но ее уже нет.
Пруд принимает ее с последним отблеском луны. К подругам она не пошла. Теперь еще долго не ступить ей на землю. Она ведь ждала. Именно этого ждала столько лун!
И не смогла.
Вода в пруду мутная. Бегут чередой выхваченные из ила рыбками обрывки чего-то, что было частью живого, клочки водных растений, лапки жучков… И свет, преломляясь на поверхности воды и воздуха, озаряет их, как пылинки в полу-темной комнате, или снег в оконном свете зимним вечером.
Она лежит на дне, и медленно ил окружает ее, рыбы привыкают, совсем не боятся, плавают рядом. Не хочется даже приближаться к поверхности, где свет и жизнь. Лучше уж лежать здесь, может, даже до следующего полнолуния. Если так долго не двигаться, она исчезнет?
Нет. Пробовала это. Почти сразу как… Так только хуже.
Но отчего она упустила свой шанс? Быть может, единственный. Что если он не придет больше? Как ей тогда разыскать его? А те люди в деревне, о которых он говорил? Проклятие, если и лежит, то на ее семье. И позор. Ведь
Рыбки бросаются врозь.
Она раскладывает руки в стороны, пытаясь вспомнить жизнь, но не вспоминается почти ничего, кроме отчетливого и яркого дня смерти. Его она вспоминать не хочет.
Лица отца и матери, братьев и сестер теряются в охристой дымке ила. Вначале она еще звала их к пруду из-под тяжести темной воды, жалуясь, как давит на грудь. Но никто не приходил. С тех пор, как вытащили тело в этом самом месте.
Только однажды спустилась ее мать на берег, на сороковой день. Сидела одна, плакала. Сетовала, что даже на церковном кладбище не похоронить дочь. Вопрошала, за что на всю семью такой позор навлекла. Выплыла тогда к ней русалка. На берег ступить не могла: рядом сидела, руки тянула. И говорила, все ей тогда рассказала, как было. Да разве мог кто ее услышать?
Мать так и ушла в слезах. И больше уже не приходила.
Ночью на пустом небе заиграли звезды. Теперь яркие особо, словно дырки в креповой занавеси в солнечный день. А месяц совсем растаял. В эту ночь сил почти нет. Плаваешь на поверхности пруда, даже головы не поднимаешь, а звезды так и рушатся с неба летним снегопадом. Интересно, что они, звезды? Может, так горят настоящие души, те, что при жизни себя не загубили? Может, так ярко могла гореть и она, если бы ее не загубили?
Почему, почему же кто-то может вот так легко, как соломинку сломить, разрушить чужую жизнь? А ответить даже нельзя. Если бы ей прямо в то мгновение, когда это случилось, стать тем, что она сейчас, и загрызть, растерзать ее мучителя, может, и не страшно было бы провести всю вечность в этом пруду? Вечность… Одна… В мутной водице… Но отомщена. Тогда отчего не загрызла, не растерзала она его отпрыска? Прекратила бы весь его дурной род, изъяла бы с земли этой дурное семя. Отчего просто ушла?
Спросил еще этот юнец желторотый, кем она хотела быть в жизни… Кем бы ни хотела, а все отнял у нее тот, чья кровь течет у него в жилах! Разве есть достаточная кара за такое?