Полина Сутягина – О чем молчит Черный пруд (страница 1)
Полина Сутягина
О чем молчит Черный пруд
В глубине темных вод
Узкие бледные ступни, свесившись с камня, уходили в толщу воды, подобно прудовым растениям. Поодаль покачивали на ветру бурыми головками заросли рогоза, шелестя острыми длинными листьями. Тихо было на пруду. Изредка на зеленых плотиках кубышек резвились стрекозы, пока их хищные личинки наводили страх под водой. Бесшумно скользили по поверхности подле берега, расставив тонкие лапки, водомерки.
Можно было нырнуть. На дне пруда всегда спокойно и тихо. Мягок ил, проплывут, блеснув чешуей, несколько рыбешек, коснется зеленый луч через толщу мутной воды тонких, как тюль, листочков водорослей.
Скучно только. Тоскливо.
Ступить бы на берег, прогуляться под дубовой кроной, теперь еще более раскидистой, вдохнуть запах луговых трав, вместо созерцания илистых берегов и водных растений. Но сейчас невозможно…
А когда-то гуляла с подругами там, пела, плела венки, гадала на жениха, как другие девушки. Но то было давно, очень давно. До того, как она… Тяжелый всплеск, круги по воде. Рыбки пугаются. До того как утопилась. В этом пруду.
Теперь ступать на берег могла она лишь изредка, когда землю озарял свет полноликой луны. В такие ночи отпускал ее пруд, и она выходила на землю, поднималась на поляну, касаясь шершавых стволов деревьев. Танцевала под тем самым дубом, где раньше водили хороводы ее подруги. Их давно уже не было на этой земле. Но жили где-то их дети, внуки… Приносили цветы на их могилы. А она не покидала пруда с тех самых пор.
Пронзительно синяя стрекоза скользнула мимо. Насекомые всегда облетали ее. Рыбки прудовые тоже не стремились ко встрече. Долго тогда никто не ходил к этому пруду. Ныне стали изредка наведываться на берег рыбаки, да и то побаивались. Мало кто помнил почему, но поговаривали, что творится там что-то недоброе. Даже прошел как-то слух, что пропадают у пруда люди. Но это была неправда. Она людей не трогала. Бывало, шалили другие неупокоенные, даже с ума свести могли неосторожного путника ясной лунной ночью. Но она ждала.
Солнце пробивалось смутным заревом сквозь белесую завесу облаков и блестящим пятном плавало на поверхности колеблющейся от редких всплесков рыбьих хвостов воды. Хотелось наклониться и заглянуть в это естественное зеркало, как бывало, спустившись к пруду, делала она. Красивая была… Зеркало поди достань, а посмотреться хочется. Парни тоже смотрели…
От камня на дальней окраине озера пошли круги по воде. Русалка гневалась. Красота ее и погубила.
А теперь и этого нет. Смотри, не смотри в воду, а увидишь только, как облака отражаются в темной озерной глади, да высовывают носы глупые рыбы, охочие до букашек.
Скорей бы уж ночь. Днем совсем тяжко, а при лунном свете, кажется, будто и живая. Еще через несколько ночей лунный лик полностью округлится, и даже можно будет на землю ступить. А там закружишься в танце… Да, не те это подруги, что были раньше. Но те ушли, оставили ее. Мертвые же за смерть не осудят. Судили живые…
Мало что теперь она помнила о жизни, а тот день – хорошо, до самых подробностей. И тело свое, когда оно ей больше не принадлежало. Они вытащили его из воды, они осудили ее. Осудили лежать где-то за оградой церковного кладбища. Они осудили ее, но никто не осудил – его!
Круги от камня усилились.
Больше не было мо́чи. И она нырнула в пруд.
Одним рогом месяц запутался в облаке и никак не мог выплыть на небо полностью. Черный бархат усыпало мелкими горошинами звезд, но к рогатому светилу они не приближались, жались поодаль. Слишком светел. Лучи месяца с нежным звоном посыпались на фиолетовую во мраке листву. Сонно зашуршал дуб. Трава вздохнула, напитавшаяся росой после заката. Этот тихий перезвон не был доступен человеческому уху, даже животные, особенно те, что по ночам спали, различали его с трудом. Растения и ночные твари были более восприимчивые. Но более всех различали его они – утопленницы.
Высунулись из рек и озерец их бледные лица, растеклись по воде длинные незаплетенные волосы. Не носили они кос, как при жизни, не покрывали голов. Их холодные руки обхватывали камни, берег, тянулись к ветвям близрастущих деревьев. Но сияющий света перезвон был еще недостаточно силен, чтобы дать им ступить на землю. Еще несколько ночей: он окрепнет, окрепнут и они.
Привлеченная лунным светом и тихой жалобной песней подруг, вынырнула и прудовая русалка. Подняла голову над серебристой рябью, посмотрела с тоской на месяц. Нет, не так и скоро. Ждать долго еще…
Подплыла к берегу, он глинистый – вылезать на него сложно. Провести рукой по траве, обрызганной месяцем-недоростком. Русалка кладет голову на берег, но трава не приминается. Ее белые руки «затмили бы белизною луну», да некому их сравнить. Помнит она хорошо, как соскальзывают босые ноги по глине в воду. Холодно, хоть и лето. В пруду бьют ключи, оттого и боятся здесь плавать – коварно озеро. Нет, лучше весело посидеть на бережку.
Тихая песня тянется по ночному воздуху, вспугивает сов. Утопленниц влечет на землю, но не отпускает их вода. Вода – плохая могила, ненадежная. Ни уйти навсегда, ни вернуться. Вечные они пленники студеной воды.
В деревне за полем завыла собака. Вот ей уже вторит другая. Хозяева недовольно высовываются из окон теплых спален, прикрикивая – «Что воешь, дура! Смерть кличешь? А ну замолчи!»
Но собаки не унимаются. Они слышат тихое пение русалок, не на луну они воют. Месяц неспешно закатывается за гребенчатый край леса, и гам унимается. Теперь уже спокойно на больших бесшумных крыльях скользят совы, ища в траве теплые пушистые комочки грызунов. Посапывают в дуплах белки, и собаки больше не мешают спать хозяевам. Тиха и недвижна черная поверхность пруда.
В череде подобных каждой последующей, эта ночь была иная. Луна отрастила недостающий бок. Тихо стало на поляне. Русалка подняла голову из воды. Ее длинные волосы разошлись ореолом по поверхности пруда, пока она плыла к берегу. И вот уцепилась рукой за него, потом второй, и начала подниматься. Показалось в лунном свете ее белое девичье тело в длинной рубахе без узора. Что смерти до семейных вышивок, до амулетов – перед ней все едины, будь ты хоть из царского рода, хоть из самого что ни на есть незначительного.
Показались белые руки с цепкими пальцами, гибкий стан. Босые узкие ступни встали на траву и примяли ее слегка. Двинулась русалка ногами по земле, вверх к ширококронному дубу. Старое дерево помнило их девичьи гулянья, и танцы их матерей, и их бабушек. Дочери подруг ее ходили к нему рассказывать свои истории. Могла бы среди них быть и ее дочь, если бы не он…
Холодом дохнул летний ветер.
Приходили читать книги дети дочерей, внуки ее подруг, а быть может, уже и правнуки… Они-то сами книг тогда не читывали, а внуки их уже с детства грамоте были обучены. Совсем иные люди приходили под дерево, а мысли и стремления их были все те же. Менялся облик их деревеньки, но русалка о том не знала. Так далеко не ходила она. Лунная ночь коротка и всего одна. Хочется побыть там.
Вот и ее дерево. Она касается пальцами коры и чувствует ее шершавые прожилки. Как хорошо…
И тут замирает. Сама деревенеет и будто еще телеснее становится. Запах человечий. Прямо здесь, под ее деревом! В голове уже слышаны голоса подруг-утопленниц, зовущих присоединиться к их танцу. Но она тянет воздух, и все в ней горит огнем. Не любой это запах, не какого-то человека! Эту кровь ей ни с чем не спутать. Может измениться все, а кровь не изменишь.
Она вцепляется когтями в кору и бесшумно карабкается на дерево. Садится на большую ветку и вывешивается вперед, заглядывая, принюхиваясь. Но тут не ошибиться – это кровь человека, что пролил ее кровь. И теперь она заберет его.
«Убей его! Растерзай! Пролей под луной кровь его!» – кричат в голове голоса потерянных душ.
Вот он, сидит под деревом, вытянув одну ногу в странных синих штанах из грубой ткани, другую поджал к себе, голова опущена, и светится белая нежная шея. Медленно спускается русалка с дерева, обходит. Что для русалки увлечь, утащить, умотать, утопить ночного путника. Вот он сидит. Совсем еще молодой, моложе даже того… Дремлет. Но не дремлет кровь. Бежит по жилам кровь его потомка. От этого запаха не уйти, не скрыться. Что бы ни было, а связь остается. По каждой веточке внутреннего дерева течет, струится, бьется в каждом зернышке тела память всех, кто был до него. Человек – что древняя книга, в нем написано все, что было в каждом поколении до начала времен. При жизни, может, читать она не умела, зато сейчас ей доступно чтение иное – запах ей скажет куда больше, чем любому зверю лесному.
Ах, как долго ждала она этого часа. Часа мести. «Сын да ответит за грехи отца его!»
Юноша медленно поднимает голову, глядит большими карими глазами на девушку в белом одеянии, такую красивую в лунном свете, не зная, что клыки под ее нежной улыбкой и когти на ее изящных пальцах ждут напиться его крови, растерзать его плоть.
На нее смотрит юношеское лицо, убеленное лунным светом. Печальные овечьи глаза, скулы невысокие, нос, губы – всё не то! Совсем не похож! Конечности длинные несуразные, как у только что родившегося жеребенка. Но запах-то его! Ее не обманешь.
Все тише в ее голове голоса утопленниц. Смотрит на него и не знает.