Полина Стерх – Последняя редакция (страница 6)
Она чувствовала, как внутри неё идет война. «Редакция» годами приучала её мозг к стерильности. Каждое сомнение, каждая лишняя эмоция купировались либо препаратами, либо самовнушением. Теперь же, без защитного купола Марка и офисных блокираторов, её сознание напоминало радиоприемник, который внезапно начал ловить сотни станций одновременно. Чужие обрывки памяти – те самые «осадки», которые она впитывала годами, – начали подавать голос.
Вера зажала уши ладонями, но голоса звучали изнутри. Это была цена её таланта. Она не просто «удаляла» – она перемещала боль в себя. Громов называл это «эффектом губки», уверяя, что во время ежемесячных чисток всё это сливается в резервуары системы. Но теперь она понимала: ничего не исчезало. Она была кладбищем, на котором просто повалили надгробия, чтобы они не портили вид.
Поезд начал замедляться. Скрип тормозов отозвался в её зубах невыносимым скрежетом. Станция называлась «Левобережная».
Вера вышла на платформу. Дождь почти прекратился, оставив после себя тяжелый, висящий в воздухе туман. Освещение здесь было скудным – пара выживших фонарей на длинных ногах, бросающих желтые круги на мокрый бетон. Она поправила воротник жакета и пошла к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Ей нужно было найти дорогу к старой библиотеке. Икар сказал – в подвалах. Но где именно?
У самого выхода с платформы, прислонившись к бетонной опоре моста, стоял человек.
На нем был старый брезентовый плащ, капюшон которого скрывал лицо. Он не двигался, напоминая одну из тех странных городских статуй, которые замечаешь только в моменты глубокого одиночества. В руках он держал лист плотного картона.
Вера хотела пройти мимо, ускорив шаг. В её мире «незнакомцы» были либо клиентами, либо коллегами, либо обслуживающим персоналом. Но когда она поравнялась с ним, свет фонаря упал на картон в его руках.
На плакате крупными, неровными буквами, выведенными черным маркером, было написано одно имя:
«АЛЁНА СТЕПАНОВА»
Ниже, более мелко: «КТО ПОМНИТ?»
Вера замерла так резко, словно врезалась в невидимую стену. Холодный пот мгновенно проступил на её спине.
Алёна Степанова.
Она помнила это имя. Неделю назад. Понедельник, 10:15 утра. Её первый сеанс после выходных. Клиент – высокопоставленный чиновник из Министерства Образования. Запрос: «Удаление побочного эффекта личного характера». Алёна была его любовницей, студенткой, которая имела неосторожность забеременеть и попыталась заговорить о «правах». Чиновник не хотел скандала. Он не хотел её смерти – он был «гуманным» человеком. Он просто хотел, чтобы её никогда не существовало в его жизни. И в жизни всех, кто мог об этом знать.
Это была сложная работа. Вера лично проводила каскадную зачистку – редактировала память не только клиента, но и еще пятерых свидетелей, включая коменданта общежития и подругу Алёны.
– Вы её знаете? – голос незнакомца был сухим и шуршащим, как осенние листья.
Вера медленно подняла глаза. Из-под капюшона на неё смотрели глаза человека, который долго не спал. Красные белки, лихорадочный блеск. Ему было около пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят.
– Нет, – быстро ответила она, и её голос прозвучал слишком высоко. – Я просто… редкое имя.
– Лжёте, – мужчина не шелохнулся. – Вы пахнете озоном. И «Редакцией». Я знаю этот запах. Вы – одна из тех, кто делает мир пустым.
Вера сделала шаг назад. Ей хотелось бежать, но ноги словно вросли в перрон. – Я не понимаю, о чем вы. Я просто еду домой.
– Домой? – старик горько усмехнулся. – У таких, как вы, нет дома. У вас есть только временные слоты пребывания в пространстве, согласованном с Громовым. Алёна была моей дочерью.
Вера почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. – Вашей дочерью? – прошептала она.
– Она перестала мне звонить. А когда я приехал в Москву, в её институте мне сказали, что такой студентки никогда не было. В общежитии её вещей нет. Её подруга, эта милая девочка Катя, смотрела на меня и спрашивала: «Дедушка, вы, наверное, ошиблись адресом? Я живу одна». Она смотрела сквозь меня, понимаете? Словно я – пустое место.
Он шагнул в круг света. Плакат в его руках мелко дрожал. – Но у меня остались письма. Бумажные письма, которые она писала мне из Москвы. Громов может выжечь мозги вашим хипстерам, но он не может выжечь чернила из бумаги, если не знает, где она лежит. И я помню. Я помню запах её волос. Я помню, как она смеялась.
Вера смотрела на него, и ей казалось, что она видит перед собой живой труп. Человек, чья реальность была уничтожена, но чья память отказалась подчиниться.
– Зачем вы здесь стоите? – спросила она.
– Чтобы найти свидетеля. Если хотя бы один человек, кроме меня, вспомнит имя Алёны, она снова станет настоящей. Память – это мост. Если на другом конце никого нет, мост обрушивается в бездну.
Вера вспомнила сеанс. Она вспомнила, как бережно вырезала образ Алёны из нейронной сети чиновника. Она видела Алёну – тонкую девочку с короткой стрижкой и родинкой над верхней губой. Она видела её слезы в воспоминаниях Кати. Вера тогда думала, что делает благо: избавляет людей от боли, от чувства вины, от лишних сложностей.
Теперь она видела результат. Перед ней стоял человек, которого она, Вера, сделала сумасшедшим. Потому что в мире, где никто ничего не помнит, тот, кто помнит – безумен.
– Её звали Алёна, – внезапно для самой себя произнесла Вера. – Алёна Степанова. У неё была родинка над губой. Справа.
Мужчина замер. Плакат медленно опустился. Его губы задрожали. – Вы… вы её видели? Вы её помните?
Вера почувствовала, как по щеке катится слеза – настоящая, жгучая, не предусмотренная никакими протоколами. – Я её стерла, – честно сказала она. – Я – та самая Вера, которая провела зачистку неделю назад.
Наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как туман конденсируется на перилах моста. Старик смотрел на неё, и в его глазах не было ненависти. Там была только бесконечная, черная печаль.
– Значит, это правда, – прошептал он. – Вы действительно это делаете. За деньги. Просто так.
– Громов говорит, что мы помогаем людям двигаться дальше, – Вера сделала шаг к нему, но он отпрянул, словно от прокаженной.
– Двигаться дальше? Куда? В пустоту? Вы крадете у людей их историю, их ошибки, их право на страдание. Вы превращаете жизнь в рекламный ролик без сюжета.
Он свернул свой плакат. Его движения стали резкими, лихорадочными. – Уходите. Я не хочу на вас смотреть. Вы хуже убийц. Убийца забирает жизнь, а вы забираете смысл того, что жизнь была.
– Постойте! – Вера схватила его за рукав. – Я ищу «Оригиналов». Старую библиотеку. Икар сказал, там мне помогут.
Старик замер. Он медленно повернул голову. – Икар? Вы видели Икара?
– В Химках. На складе памяти. Он жив.
Мужчина долго всматривался в её лицо, словно пытался разглядеть в ней остатки человеческого под слоями корпоративного глянца. – Если вы видели Икара и он не выгнал вас сразу… значит, в вашем стакане действительно еще что-то плещется.
Он указал рукой в сторону темного парка, за которым виднелись контуры массивного сталинского здания с колоннами. – Библиотека имени Горького. Бывшая. Теперь там склад макулатуры. Идите через сквер, к черному входу. Скажете охраннику: «Я пришла за сноской на странице сорок два».
– Спасибо, – сказала Вера.
– Не благодарите меня, – старик снова накинул капюшон. – Я не помогаю вам. Я просто хочу посмотреть, что вы будете делать, когда вся та боль, которую вы спрятали в себе, решит выйти наружу. Это будет красивое зрелище, Вера. Самый честный фейерверк в этом проклятом городе.
Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в тумане. Через несколько секунд его силуэт исчез, и только звук его шагов еще некоторое время доносился из пустоты.
Вера осталась стоять одна под желтым светом фонаря. Имя «Алёна Степанова» пульсировало в её мозгу, как открытая рана. Она вдруг поняла: она больше не может быть «сосудом». Она начала переливаться через край.
Она пошла к парку. Деревья стояли голые, их ветви царапали небо. Под ногами хрустел мусор и битое стекло. Мир вокруг неё казался всё более реальным – и всё более пугающим. В Сити всё было предсказуемо. Здесь же каждый звук, каждый шорох казался угрозой.
Она вспомнила Марка. Что он делает сейчас? Сидит в их идеальной гостиной и анализирует её «отклонение»? Или он уже здесь, в тумане, наблюдает за ней через камеры, скрытые в ветвях?
«Я пришла за сноской на странице сорок два», – повторила она про себя, как заклинание.
Она дошла до здания библиотеки. Оно выглядело заброшенным. Большинство окон были заколочены фанерой, штукатурка осыпалась, обнажая красный кирпич, похожий на содранную плоть. Черный вход оказался тяжелой железной дверью с глазком.
Вера постучала. Гулкий звук разнесся по ночному скверу. Спустя минуту глазок открылся. На неё смотрел один глаз – холодный и недоверчивый.
– Закрыто, – донесся басовитый голос. – Макулатуру принимаем по четвергам.
– Я пришла за сноской на странице сорок два, – твердо произнесла Вера.
Глазок закрылся. Послышался лязг отодвигаемых засовов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь.