Полина Саймонс – Летний сад (страница 26)

– Мои руки уже на них, – выдохнул он.

– Я не говорила «на них». Я сказала «в них».

Александр погладил ее волосы.

Она покачала головой:

– Нет. Теперь ты так к ним прикасаешься. А я хочу, чтобы ты касался их как тогда.

Александр закрыл глаза. Его руки сжали ее бедра, он приподнялся. Татьяна ощутила, как он набухает и ищет ее; сейчас в одну секунду все ее великие усилия с майонезом приведут к тому самому концу, что случался в их постели многие месяцы.

Она быстро наклонилась к нему, приподняв бедра и слегка отстраняясь.

– Скажи, – зашептала она ему в лицо, – почему тебя перестали интересовать мои волосы?

– Не перестали.

– Нет, перестали. Ну же! Ты же говоришь со мной. Объясни почему.

Затихнув, Александр убрал ладони с ее бедер и сжал ее колени.

– Объясни! Почему ты не прикасаешься ко мне?

Александр помолчал, не глядя в ее вопрошающие глаза.

– Эти волосы больше не мои. Они принадлежат другой Татьяне, нью-йоркской, с красным лаком на ногтях, на высоких каблуках, танцующей, они принадлежат жизни с Викки, жизни без меня, когда ты думала, что я мертв, – что ты и должна была думать, само собой. Я не против тебя. Но они напоминают мне об этом. Видишь, я откровенен с тобой.

Татьяна прижала ладонь к его щеке.

– Хочешь, я их обрежу? Прямо сейчас обрежу.

– Нет. – Александр отвернулся. Они помолчали. – Разве ты не заметила? Никогда ничего не бывает достаточно. Я не могу ласкать тебя как следует. Я не могу сделать тебя счастливой. Я не могу сказать тебе что-то правильное, хорошее. А ты не можешь избавить меня от того, что я приобрел на этом чертовом пути.

Татьяна была разочарована.

– Но ты здесь, и ты прощен за все, – тихо сказала она, садясь и закрывая глаза, потому что не могла видеть его татуированные руки и исполосованную шрамами грудь.

– Скажи честно… разве тебе не кажется иногда, что все это – все это – и вся эта журнальная ерунда… куда тяжелее для нас обоих? Эти тесты просто подчеркивают абсурдность нашего притворства, когда мы делаем вид, что мы нормальные люди. Разве ты не думаешь иногда, что тебе было бы легче с этим твоим Эдвардом Ладлоу в Нью-Йорке? Или с Тельмой? Никакой истории. Никаких воспоминаний. Ничего не нужно преодолевать, ничего не нужно возвращать.

– Для тебя так было бы легче?

– Ну, я бы не слышал, как ты плачешь каждую ночь. Я бы не ощущал каждую минуту своей жизни как провал.

– О боже мой! Да о чем ты говоришь? – Татьяна попыталась отодвинуться от него, но Александр удержал ее на месте.

– Ты знаешь, о чем я говорю, – сказал он, и его глаза вспыхнули. – Мне хочется полной амнезии! Я хочу, чтобы мне сделали чертову лоботомию! Чтобы я вообще никогда не мог думать. Посмотри, что с нами стало – с нами, Таня! Разве ты не помнишь, какими мы были раньше? Только посмотри, что стало теперь!

Его долгая зимняя ночь привела его в Кокосовую Рощу через поля и деревни трех стран, по которым Александр крался, чтобы добраться до моста к Святому Кресту, через реку Вислу, чтобы выйти к горам и сбежать из Германии, спасти Пашу, дойти до Татьяны. И он потерпел неудачу. Он каким-то образом всегда делал неверный выбор. Александр это знал. Энтони это знал. Когда сын спал, его родители часами бессмысленно бродили по полям и рекам Европы, по улицам Ленинграда… И не хотели этого снова.

– Перестань, – прошептала Татьяна. – Просто перестань! Ты не потерпел неудачу. Ты не так смотришь на все. Ты выжил, вот и все, это и есть главное, и ты это знаешь. Зачем же ты так?

– Зачем? Ты хочешь все отбросить, когда сидишь нагая на моем животе, распустив волосы? Ну ладно. Ты не хочешь все забывать? Тогда не задавай вопросов. Выключи свет, заплети косы, убери от меня… – Он запнулся. – Отодвинься от меня и молчи.

Татьяна ничего такого не сделала. Она не хотела все отбрасывать; чего она действительно хотела, хотела отчаянно, – это чтобы он ласкал ее. Хотя боль в ее сердце, вызванная его словами, не утихала, все же боль желания в ее лоне также не становилась слабее. Татьяна смотрела на его лицо. Мягко гладила его грудь, руки, плечи. Наклонившись к нему, скользила влажными мягкими губами по его щекам, шее, а немного погодя, почувствовав, что он успокоился, прошептала:

– Шура… это же я, твоя Таня, твоя жена…

– Чего ты хочешь, Таня, жена моя?

Его руки скользнули от ее бедер к талии, потом к волосам.

Она стыдилась своей страсти. Но от стыда желание не ослабевало.

Его руки снова спустились к ее бедрам, раздвигая их.

– О чем ты вообще? – прошептал Александр. – Объясни. Скажи мне.

Она передвинулась выше, коснувшись грудью его губ.

Прижавшись к ней, он снова застонал, его губы раскрылись.

Татьяна зашептала со стоном:

– Я хочу, чтобы ты гладил мои волосы… пропускал их между пальцами, как когда-то. Я всегда любила это – твои прикосновения… – Она дрожала всем телом. – Сжимай меня крепко, так крепко… да! Как тогда… ты помнишь? Разве ты не помнишь?

Татьяна очень медленно продвигалась выше и выше, пока не оказалась стоящей на коленях над его приоткрытым ртом.

– Пожалуйста, пожалуйста, милый Шура, – шептала она, – прикоснись ко мне… – Она схватилась за изголовье кровати и слегка опустилась. – Пожалуйста… прикоснись ко мне, как это бывало…

На этот раз Александра, окончательно задохнувшегося, не пришлось просить снова. Когда Татьяна ощутила, как его руки раздвигают ее, как его теплые, мягкие губы прижимаются к ней впервые после их возвращения в Америку, она едва не потеряла сознание. И заплакала. Она просто не могла сдержаться; и если бы не изголовье кровати и стена, она бы просто упала вперед.

– Тсс… Татьяша… тсс… я смотрю на тебя, и знаешь что… оказывается, этот светлый тон… это мой любимый цвет…

Она не могла выдержать его дыхания, она пыталась держаться прямо. Плача, плача от счастья, от возбуждения.

– Пожалуйста, не останавливайся… о боже, о да… Ох, Шура… Шура… Шура…

На следующее утро перед работой, когда он вошел в кухню, чтобы выпить кофе, Татьяна сказала, отчаянно краснея:

– Александр, чего тебе хочется на завтрак?

И он, приподняв ее и посадив на кухонную стойку перед собой, обнял и с безумным взглядом сказал:

– А, значит, утром я снова Александр? – И впился в ее губы.

В сырое воскресенье – когда весна бурно переходила в лето – Александр позаимствовал одномачтовый шлюп и повез их в залив, где, как они думали, будет прохладнее на ветру. Тем не менее на едва заметном бризе было лишь еще более душно, но, поскольку они были одни в море, Александр разделся до плавок, а Татьяна – до бикини, и они мирно плыли под солнцем в зените. Александр прихватил две удочки и немного червяков. Ветер был подходящим. Парус поднят. «Пойдем со мной, – тихо просила ветер Татьяна, – и я сделаю тебя ловцом людей». Они плыли по безмятежным водам Бискейна, на юг, к парку Лаверс-Ки, где Александр бросил якорь, чтобы они могли пообедать. Энтони заснул после того, как помог отцу снова поднять парус. Он прислонился к матери и расслабился. Татьяна с улыбкой устроила его поудобнее, поближе к себе.

– Понимаю, что он чувствует. Здесь так спокойно. – Она закрыла глаза.

Александр позволил шлюпу плыть по воле стихии, а сам подошел к Татьяне и сел рядом с ней на белую скамейку у руля. Он закурил, налил ей немного выпить; они просто сидели покачиваясь.

Когда они говорили по-русски, это напоминало им о других временах. Часто они говорили и на английском, но в это воскресенье на шлюпе был русский.

– Шура? Мы здесь уже шесть месяцев.

– Да. А снега не было.

– Но мы пережили три урагана.

– Ураганы меня не беспокоят.

– А как насчет жары и влажности?

– Плевать.

Она подумала.

– Я был бы рад здесь остаться, – тихо сказал Александр. – Мне здесь хорошо.

– В плавучем доме?

– Мы можем купить настоящий дом.

– И ты будешь целыми днями работать на причале с женщинами?

– У меня есть жена, я больше не знаю, что такое женщины. – Он усмехнулся. – Но признаю: мне нравятся лодки.

– На всю оставшуюся жизнь? Лодки, вода?