Полина Ривера – Она (не) для меня (страница 4)

— Вам виднее, Альберт Александрович.

— Резван, приходи на свадьбу. Ты сейчас в доме родителей? Я приглашение пришлю, — ультимативно добавляет Альберт.

Только это мне не хватает! Видеть Ками — нелегкое испытание, а видеть ее чужой женой — мука… Мне хватило секунды, чтобы пробудить спящие в сердце до поры воспоминания и вновь окунуться в колодец вины. Я предал ее тогда. Поступил по-мужски по отношению к одной женщине и пренебрег другой… А теперь она чужая невеста. Чужая жена… И слова Альберта словно соль на незаживающую рану разорванных отношений…

— Хорошо, Альберт. Я приду, — отвечаю сухо и торопливо прощаюсь.

Мне надо найти Камилу… Найти и выяснить, от кого она родила дочь…

Глава 5

Резван.

Мне не сидится на месте… Как жаль, что отец сообщил о дочери Ками после того, как я выпил… Теперь за руль не сесть. Чтобы избежать вопросов отца, вызываю водителя, намереваясь скорее улизнуть из дома. Ей-богу, веду себя, как маленький мальчик, а не взрослый, умудренный опытом мужик. Таким меня и полюбила Камила… Каждый раз воспоминания о ней ранят душу, как острое стекло разбитого вдребезги бокала… Похоже, мои мысли отражаются на лице: отец прищуривается, хмыкает и произносит протяжно:

— Что у тебя было с Альбертом? На тебе лица нет, Резван. Мне казалось, ты сотрешь зубы в порошок.

— Ничего, отец. Просто он мне… Не нравится. Вот и все, — лгу бессовестно и отвожу взгляд.

— И мне… Мутный тип. Варился сначала со следаками, поил их и кормил, а как прекратил, сразу стал подозреваемым. Вот поэтому я всегда держался от этого подальше. И ты держись, Резван. Прикормишь зверя, а стоит дать слабину, пиши пропало — он тебе откусит руку. А потом Альберт переметнулся на другую сторону — бывших воров и преступников. Чиновников, коими они стали. Такие вот дела… Папа тянется к кувшину с вином и наливает себе бокал. — Будешь, сынок?

— Я хочу отъехать ненадолго, пап. Я вызвал Гришу. Сейчас быстро приму душ и займусь нашим деликатным делом.

— Это каким вы там собрались заниматься делом? — певуче протягивает мама, вплывая в кухню-гостиную. — Ты еще пахлаву не попробовал, Резван. Мы с Нателлой вчера полдня пекли для тебя. Ну-ка быстро за стол! Не съел ничего, все сидите тут бормочите, как противные деды.

— Мы и есть деды, — бурчит папа. — Ну ладно, Резван еще хоть куда у нас. Жаль, что не привез Таню…

— Мамуль, я вечером приеду и все съем, — обнимаю маму и прижимаю к груди. Кажется, моя Нана Резвановна стала совсем крошечной, будто в росте уменьшилась… От этого становится страшно…

— Так какое дело у вас? — не унимается мама.

— Да так… На свадьбу пригласили, решали с отцом, что подарить.

Мама нехотя меня отпускает. Поднимаюсь в свою бывшую комнату, сбрасываю одежду и становлюсь под горячий душ. Закрываю глаза, остро чувствуя присутствие прошлого. В Америке оно меня так не мучает… Там другая жизнь, другие люди, жена, сын… Столько хлопот, что ему просто нет места. И оно терпеливо ждет своего часа, уныло спрятавшись в закоулках памяти.

Врач осмотрел Камилу и настоял на обследовании. Я видел, как нервно она говорила с отцом по телефону — теребила пояс огромного неуклюжего халата, ерошила волосы, терла переносицу, расхаживала по комнате, как часовой. Она их боялась… Мне было дико думать, что такое бывает, ведь я вырос в другой семье. И еще я понимал, что Ками хочет остаться у меня… Уж не знаю, чем я так привлек ее — скромную студентку-красавицу, у которой отбоя не было от поклонников? И все, по словам ее отца, были готовы предложить брак и положить к ногам знойной красавицы весь мир… А тут я… Мужик на двенадцать лет старше ее.

— Что мы будем делать с паспортом, Резван Отарович? — ее голос звенел, как ручей в горном грузинском ущелье…

— Сейчас поедем и возьмем справку. Я сделаю, что смогу, Камила. Мы ведь уже на ты?

Татьяна Львовна нашла кое-какие вещи моей покойной жены Алины. Уж не знаю, где она их раздобыла, но, когда Камила облачилась в теплое платье до колен и накинула шерстяной кардиган Али, я едва сдержал вздох удивления… Они были похожи как две капли воды. Я ее больше жизни любил… Пожалуй, впервые, глядя на юную девчонку в одежде моей жены, я испытал столь сильные чувства. И тут же уколол себя иглой совести — Ками прекрасна сама по себе, независимо от Алины или кого-то еще… Независимо от нарядов — я видел ее в вечернем платье и в халате, независимо от предрассудков, запретов ее родителей, страхов и сомнений… Мне она напоминала робкий весенний цветок. Коснись его, он увянет и спрячется в бутон, закроется от грубой силы этого мира и чужого недоверия. Мне казалось, у нее нет подруг и тех, кто бы понял порывы творческой души. Ками прекрасно рисовала и лепила из глины. Альберт разрешил ей поступить на факультет скульптуры в академию художеств. Не из-за того, что видел в ней талант и пророчил большое будущее, он просто хотел приложить диплом Камилы к приданому, ведь невеста с образованием больше ценится.

Мы ехали по вечереющему городу. Водитель Сергей хмуро вел машину, а мы сидели на заднем ряду, смотря на огни города, пролетающие мимо машины и сверкающий огнями мост. У Камилы болела голова. Она улыбалась, стремясь тщательно скрыть свои истинные чувства. Так уж ее воспитали… В строгости и намерении послужить другим. Хотя Альберт не был восточным человеком, он был консервативен до мозга костей.

— Приехали, — произнес я, когда Сергей припарковался возле медицинского центра.

— Спасибо… Что-то мне… Голова немного кружится, — прошептала она, забирая из моих рук справку из паспортного стола. Ей даже не пришлось выходить из машины — моих связей хватило, чтобы все решить.

Я оплатил процедуру и уселся на лавке больничного коридора. Компьютерная томография не выявила у Камилы серьёзных нарушений или сосудистых повреждений. Невролог назначил ей несколько профилактических капельниц и обработал рваную рану кожи головы.

— Куда теперь? — спросила Ками, когда мы вышли под теплое майское небо. Где-то играла музыка, в небе мерцал салют, ласковый ветер трепал позеленевшие верхушки деревьев. Ее глаза сияли как звезды, а в них отражалось мое лицо — хмурое, какое-то напряженное. Тогда я считал себя неинтересным хрычом, старым, повидавшим жизнь бобылем.

— А куда бы ты хотела? Врач назначил постельный режим, но мы…

— В кондитерскую, — улыбнулась она. — Хочу «Анну Павлову», а потом яблочный тарт, а еще… И все это заесть панакотой.

— Ну ладно, — строго улыбнулся я. — Если закружится голова, обязательно скажи.

Сергей выслушал пожелание и молча поехал в знаменитую кондитерскую на проспекте Октябрьской революции…

Глава 6

Резван.

— Почему вы такой хмурый, Резван Отарович? — произнесла она тогда. Облизала крем с пухлых губ, поправила кудрявую непослушную прядь, упавшую на лицо. Улыбнулась, посылая в мое закрытое сердце стрелу. Ничего, это всего лишь одна стрела… Ей неподвластно разрушить китайскую стену, что я возвёл в душе. Маленькая стрела улыбки и нежного взгляда, глубоко впившаяся в стену, мгновенно испортила ее, пустив паутинку трещин… Я уже тогда понимал, что встреча с Ками не пройдёт бесследно… И я не выйду из этой схватки взглядов и улыбок победителем.

— Я взрослый дядька, Камила. Скучный и погруженный целиком и полностью в свою работу, — отмахнулся я. Перевёл взгляд на ее испачканные кремом губы и невольно улыбнулся в ответ.

— Что? — усмехнулась она.

— У тебя остался крем на лице.

— Где? — Ками доверчиво протянула мне салфетку, подставляя лицо.

Красивая… Нежная, нетронутая, юная. На миг я почувствовал себя стариком-извращенцем. Стёр с ее щеки крем и вернул лицу строгое выражение.

— Вы не прогоняйте меня, ладно? — умоляюще произнесла она. — Я не хочу домой.

— Почему? Тебя обижают? — с участием спросил я.

— Контролируют. Все на свете запрещают. Не любят, — обиженно выдохнула она. — Я для отца, как… Выгодный товар. Та, кого можно продать подороже. Простите за мою откровенность, Резван Отарович, — покачала головой Ками. — Он думает только о том, чтобы выдать меня поудачнее.

Мне ее тогда стало безумно жаль… Но, кто я, чтобы вмешиваться в чужую, благополучную с виду семью. Ками ждала ответа, а я молчал, слушая тягостную, невыносимую тишину.

— Что вы скажете? У вас, наверное, по-другому? — тихонько прошептала она.

— Да, Камила. Мои родители меня безумно любят. Я могу обо всем говорить с ними без утайки. Тогда я не осознавал, какими лживыми окажутся мои слова… И сколько я утаю от близких…

— И с братом у меня плохие отношения. Сколько себя помню, мы соперничали. Он всегда сдавал меня родителям, не задумываясь открывал мои секреты или провинности. У меня порой складывается впечатление, что мы не родные.

— Я понимаю тебя, Камила. И сочувствую. Возможно, ты слегка преувеличиваешь родительскую опеку?

— Ну, вот, — подкатила она глаза. — Теперь вы точно соответствуете званию старикашки. А поедем в парк?

— Как твоя голова, не кружится? — заботливо, как долбанный папаша, поинтересовался я.

— Нет, немного болит место шва. Вы знаете, мне гораздо легче, когда я отвлекаюсь.

— Тогда идём. Покормим лебедей в пруду и белок в парке.

— Тогда сначала нужно купить семечки и батон, — улыбнулась Ками.