Полина Рей – Развод. Я тебя бросаю (страница 1)
Полина Рей
Развод. Я тебя бросаю
Я смотрела на свое отражение в трюмо и думала о том, что тридцать лет - это целая жизнь. Зеркало показывало мне женщину с аккуратной укладкой, которую я делала в салоне два часа назад, с бежевым платьем-футляром и ниткой жемчуга на шее. Его мне подарила мама к нашей с Глебом первой годовщине. Тогда он еще дарил подарки. Тогда он еще помнил.
В квартире было слишком тихо. Тридцать лет назад здесь гремела музыка, плакали дети, пахло пирогами и вечным праздником, который мы пытались устроить из своего быта. Теперь сын и дочь покинули семейное гнездо - Кирилл уехал в Лондон, Аня осталась в Питере, но снимала жильё. А я жила здесь, в этом большом, вычищенном до стерильности пространстве, где каждый звук шагов отдавался эхом.
Я знала, что вечером Глеб едет на ужин. Праздновать какую-то мегасделку, о которой он говорил по телефону последнюю неделю, разбрасываясь терминами вроде «консолидация активов» и «стратегическое партнерство». Меня это никогда не касалось. Я была просто фоном, удобным дополнением к его безупречному костюму. И сегодня он решил, что фон должен присутствовать лично.
«Жанна, ты поедешь со мной, - сказал он утром, даже не обернувшись от кофеварки. Это был не вопрос, а самый настоящий приказ. - Партнеры консервативные, женатых людей воспринимают серьезнее».
Я тогда промолчала. Просто кивнула, хотя внутри что-то неприятно сжалось. Ждала хотя бы намека на то, что он помнит, какой сегодня день. Что тридцать лет назад я в смешном белом платье с чужого плеча, сказала ему «да». Что я рожала ему детей, ждала из командировок, лечила его простуду и выслушивала упреки в том, что плохо погладила рубашку.
Ничего.
В сумочке, рядом с помадой и ключами от машины, лежала бархатная коробочка. Там были запонки. Cartier. Дорогие, элегантные, с темно-синей эмалью. Я купила их месяц назад, надеясь, что, когда вручу их ему сегодня вечером, он хлопнет себя по лбу и скажет: «Господи, Жанна, я помню! Я просто проверял тебя!»
Глупо, да? В сорок восемь лет верить в такие сказки так же наивно, как в двадцать.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, уже урчал мотором его черный «Мерседес». Глеб всегда был пунктуален до безобразия.
Он вошел в спальню без стука - как всегда. Я услышала его шаги и на секунду замерла, молясь всем богам, чтобы он просто сказал: «Ты прекрасно выглядишь». Чтобы просто улыбнулся.
- Ты в этом собралась? - голос был резким, с металлическими нотками раздражения.
Я обернулась. Он стоял в дверях, одетый с иголочки, пахнущий дорогим парфюмом, в безупречно сидящем костюме. И смотрел на меня так, будто я надела на голову мусорное ведро.
- А что не так? - спросила тихо, чувствуя, как предательски краснеют щеки.
- Жанна, ну это же скучно» Беж, жемчуг... Мы идем в современный ресторан, к молодым ребятам. Ты выглядишь как... как классная руководительница на родительском собрании. Не могла что-то повеселее найти? Хотя бы декольте, что ли...
Он говорил и уже рылся в моем шкафу, не спрашивая разрешения. Я смотрела на его широкую спину и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не с грохотом, а так, тихонько, с противным хрустом, как сухая ветка.
Тридцать лет. Он забыл про тридцать лет. Но заметил, что у меня неправильное декольте.
- Глеб, - начала я, делая шаг к нему.
Рука невольно потянулась к сумочке, к той самой коробочке. Я скажу ему всё сейчас.
Но он уже захлопнул дверцу шкафа, держа в руках темно-синее платье, которое я купила прошлым летом и ни разу не надевала.
- Вот это! И поживее, мы опаздываем. Водитель ждет.
Он вышел из комнаты, бросив платье на кровать. Даже не взглянув на меня и не спросив моего мнения.
Я осталась стоять посреди спальни, сжимая в руке бархатную коробочку. Отражение в трюмо с бежевым платьем и жемчугом вдруг показалось мне таким жалким, таким ненужным и старым.
Медленно расстегнула молнию. Ладно. Я надену синее и поеду на этот дурацкий ужин. Я буду улыбаться его партнерам. А потом...
Я не знала, что будет потом. Понимала только одно: коробочка с запонками так и останется лежать в сумочке. Сегодня я ее не достану. Потому что дарить их тому, кто даже не помнит, какой сегодня день, - это слишком унизительно даже для меня.
Я расстегивала жемчуг дрожащими пальцами и думала о том, что тишина в доме после отъезда детей - это еще не самое страшное. Самое страшное - это тишина между двумя людьми, которые спят в одной постели тридцать лет.
Глеб ждал меня внизу. Я слышала, как он заставил водителя нетерпеливо сигналить.
Вдох. Выдох.
Я надела синее платье, поправила волосы и взяла сумочку. Внутри, рядом с ключами и помадой, лежала моя маленькая, невысказанная боль. Мои запонки. Мое напоминание о том, что я все еще надеюсь.
А он, кажется, разучился надеяться. Или разлюбил. Или просто забыл. Что, в сущности, было одним и тем же.
Я спустилась по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно, будто боялась потревожить тишину этого дома. В холле горел только ночник - длинная стеклянная трубка, которую Глеб привёз откуда-то из Европы. Я задержалась на секунду у зеркала в тяжёлой дубовой раме, поправила выбившуюся прядь. Отражение смотрело на меня устало, но я заставила себя улыбнуться.
В приоткрытую дверь террасы тянуло вечерней сыростью. Машина стояла у крыльца, тёмная и блестящая. В приоткрытом окне салона виднелся локоть Глеба - он барабанил пальцами по подлокотнику, не оборачиваясь.
Я вышла на крыльцо. Водитель уже открывал мне дверь. Я скользнула на сиденье рядом с мужем.
Лабецкий даже не взглянул на меня, только бросил водителю:
- Поехали.
За окном поплыли огни, и юбилейный, тридцатый год нашей совместной жизни начался именно так. В молчании, которое было громче любого скандала.
***
Ресторан назывался «Maison», и он был именно таким, какие любил Глеб: модным, полутемным, с открытой кухней, где что-то шипело и вспыхивало, и с потолка свисали огромные лампы в виде стеклянных шаров. Нас встретила хостес, которая знала Глеба по имени, и проводила к длинному столу в центре зала.
Не успела я присесть, как Глеб уже исчез. Растворился в кругу мужчин в дорогих костюмах, которые хлопали его по плечу и говорили что-то про «сделку века». Кто-то протягивал ему бокал, кто-то уже закуривал сигару, несмотря на запрет. Мне даже не предложили ничего заказать.
Я осталась одна. С бокалом шампанского, который всучил проходящий официант, и с ощущением, что меня выставили на витрину как ненужный, но обязательный аксессуар.
- Вы жена Глеба, да?
Я обернулась. Рядом со мной, буквально вынырнув из ниоткуда, сидела женщина. Лет сорока пяти, с идеальным каре и тяжелыми веками, подведенными так густо, что глаза казались бездонными колодцами. На ней было платье с леопардовым принтом и слишком много золота.
- Жанна, - представилась я, выдавливая вежливую улыбку.
- Марина, - она протянула руку с длинными, нарощенными ногтями. - Жена Славы. Вон того, в «Бриони» - она кивнула в сторону мужской компании. - Он с вашим Глебом теперь в доле.
Я кивнула, не зная, что сказать. Марина смотрела на меня оценивающе, как смотрят на новую сумку в магазине - прикидывают, оригинал или подделка.
- Хорошее платье, - сказала она наконец. - Синее вам идет. А то пришли бы в бежевом, слились бы со стеной. Тут любят яркие акценты.
Я внутренне напряглась. Откуда она знает про бежевое? Или просто совпадение?
- Я люблю классику, - ответила ей спокойно.
- Ой, классика, - Марина махнула рукой, звякнув браслетами. - Классика - это для тех, кто уже наигрался. Или кто боится проиграть. А вы, Жанна, давно замужем? На вид не скажешь, что давно. Вы хорошо сохранились.
- Тридцать лет, - сказала я ровно, глядя ей в глаза.
Марина присвистнула, но как-то театрально, будто играла роль в дешевом сериале.
- Ничего себе! Тридцать лет - это срок. Это ж сколько всего пережить надо... И командировки, и ночные смены, и эти дурацкие корпоративы, - она засмеялась, но смех был колючим. - Хотя сейчас, говорят, Глеб ваш реже в командировки ездит. Дела, знаете ли, можно и по телефону решать. А вот раньше... говорят, мотался по всему миру.
Я молчала, отпивая шампанское. Оно казалось кислым, как и то выражение, которое так и просилось на лицо.
- А вы, Марина, давно замужем? - спросила я, чтобы перевести тему.
- Ой, да мы с моим уже пятнадцать лет, но это не считается, - она снова засмеялась. - У нас брак по расчету. Он считает мои деньги, я считаю его измены. Шучу! - она ткнула меня локтем. - Хотя... знаете, Жанна, есть такая примета: если мужчина после пятидесяти начинает следить за собой, значит, у него появилась женщина, ради которой он это делает. Ваш-то как, следит? Вон какой подтянутый.