Полина Раевская – Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (страница 22)

Тот бледнеет, выпучивает свои глазенки, хватает ртом воздух лихорадочно, явно пытается придумать ответ, но не может. Потому что гонора дохуя, а как суть да дело — морда в песок и ничего не вижу— не слышу. Потому что понимает, что он — Гриша, прав. Потому что помнит события той давности.

И, нет, Кобелев не имеет в виду, что страх — это что-то зазорное и неправильное. Бояться не страшно, страшно — позволять своему вроде как любимому человеку бояться и подвергать его нешуточной опасности, наблюдая за этим со стороны. Ему, например, вот тоже страшно.

Пиздец, как страшно Дилю потерять, семью, разочарование в глазах родных увидеть. Страшно вновь отлететь от реальности, как тогда, пару месяцев назад, разделив их с женой жизнь на до и после, из-за успеха и бабок. Страшно наломать еще больше дров и своими руками разрушить все, что с таким усилием и столько времени строил.

И тогда, тринадцать лет назад, было тоже страшно, хотя, честно говоря, не особо даже этот самый страх и осознавал в тот момент. Забрало упало и все, хана, пишите письма.

Это потом уже, когда казанки от крови отмывал, пришла мысль о том, что будет с мамой и братьями, если тот гондон напишет на него заяву и его закроют, как Диля плакать будет, как с будущим придется попрощаться.

Но как пришла, так и ушла, потому что о сделанном не жалел. А это ссыкло трясущееся о каждом порыве ветра жалел, а Гриша с наслаждением ему при любом удобном и не очень случае напоминал, чтобы не строил из себя невесть кого и держался от Дилечки подальше.

Однажды еще, помнится, ему даже хватило ебанутости оправдаться своим возрастом, мол, молод был, что я мог сделать? Он его тогда чуть не убил, ей-богу. Всей улицей оттаскивали.

Молод, блядь!. Диля тогда еще тоже девчонкой была, причем во всех смыслах, и что бы случилось, не получись у нее вырваться, дать отпор и сбежать? Что?! От такого вероятного развития тех событий Гришу каждый раз холодный пот прошибал, а этот… Ну, не хватает у тебя силенок выйти один на один, хули руки-то складывать? Мог ведь анонимно в деканат написать, в газеты какие-нибудь, в интернете слушок пустить, нанять за бабки шпану какую-нибудь, чтобы они руки марали, в конце концов, папке Дилиному сказать, ведь вхож в семью, а тот бы не хуже его, Кобелева, из того конченного месиво сделал! Но нет же… Еще стоит тут перед ним, рисуется, образованием своим кичится, ебало кирпичом делает, за Дилю втирает….

— А ну пшел отсюда а! — не выдержав, рявкает Кобелев, опасаясь, что, если этот очкушник не исчезнет с глаз долой, то просто напросто размажет его на том месте, где стоит. — Увижу еще раз, что около жены моей шкуру трешь, в бокале с шампанским утоплю, уяснил?

Рымбаев, состроив обиженную до глубины души мину, так и не сумев промолвить ни слова, дает стрекача и, наконец, сваливает, а Гриша, проводив его потемневшим от клокочущей за ребрами злости, замечает, как по подъездной дорожке, откуда-то с противоположной стороны от их домика дефилирует новый кандидат на раздачу фирменных Кобелевских пиздюлей. А они у него что? Правильно, как Рафаэлло, вместо тысячи слов.

— Э! — свистит на всю округу, обращая на себя внимание. — Сюда подошел!

Глава 32. Гриша

Герка оборачивается, смотрит на него пару секунд издалека, прекрасно зная, что его ждет, и бесстрашно, вразвалочку, как на беззаботной прогулке, направляется к нему. Пиздодельный такой, что обосраться. Без шапки, руки в карманах пуховика, всем своим видом дает понять, что ему на все и всех здесь глубоко по букве “ю”.

Гриша наблюдает за ним со своего места, ожидая, пока его величество соизволит к нему подойти, и невольно вспоминает каким этот кудрявый смазливый донельзя засранец был еще лет десять назад, в свои подростковые шестнадцать.

Запредельно выебистым, конечно, этого у них, Кобелевых, не отнять, но не таким попутавшим берега как сейчас. С рождения гордецом, той еще брюзгой и душнилой. Умнее всех в роду, усидчивым в отличие от него, например, или того же Светки, у которых у обоих вечно шило в одном месте покоя не давало, невозмутимее Игорька, у которого при всей его внешней сдержанности нет-нет да проскальзывало чисто Кобелевское “разнесу, блядь, всех!”, маминым любимчиком, что, в принципе, никого не удивляло.

По внешности с нравом и то выделялся, потому что красивыми, миловидными чертами лица, густотой и курчавостью волос пошел именно в ее родню, а если точнее, то в бабку, что была им знакома лишь по рассказам да пожелтевшим фотографиям и тоже отличалась красотой, неуемной гордостью и удивительно скверным характером. Мама говорила, что в деревне на нее другие бабы все порчу с несчастиями насылали, а мужики порог обивали и в речку шли топиться, когда отказ получали. Вот и за Герасимом с лет одиннадцати девки табуном ходили да сверстники, несогласные с таким положением вещей, все возникали. И, если с последним проблема решилась легко и просто, ведь не каждый был готов встретиться с целыми тремя старшими братьями и Геркиной тяжелой рукой, то вот с первым…

Сколько Гриша нотаций всем братьям не читал об осторожности, предохранении и последствиях в виде детей, младшенький все равно каким-то образом умудрился лохануться и заделать себе с Муркой сына, при этом особо того не желая. Ни сына, ни Мурку в качестве жены и матери своего ребенка.

Но залет есть залет и ответ за него держать надо, как ни крути. И Гера держал, не без Гришиного влияния, конечно, и, кажется, обиды на него за принуждение к женитьбе. Все волком смотрел, сквозь зубы разговаривал да вон на Люсе, как оказывается, отыгрывался. Брыкался еще, будто его на черте лысом женили, ей богу, а не на красавице с характером-м-мечтой. А она любит ведь, это невооруженным взглядом видно, всем своим сердцем нараспашку любит, только вот он куда смотрит, хер его, гения, разберешь. Ну, идиот же!

— Але, ты там уснул что ли? — гаркает, не сдержавшись. — Поршнями шевели!

У Геры же в отличие от Малосольного очко перед ним не играет, а вот желание старшего брата лишний раз побесить еще как, и он вместо того, чтобы ускориться, специально шаг замедляет.

Гриша, прикрыв глаза, с шумом выдыхает.

Господи, если ты есть, убереги дурака от участи Каина и не дай удавить этого пиздюка с психу.

А когда открывает, то видит, что младшенький уже подошел и встал напротив, бесстрашно вперив в него показательно равнодушный взгляд. Кобелев-старший встречает его прямо, не поддаваясь на его крючок деланого похуизма и не пряча свое им недовольство. Так и стоят какое-то время, молча играя в гляделки и привычно проверяя друг друга на прочность, пока оба также привычно не понимают, что это бесполезно. Одного же поля ягоды, в конце концов.

— Ну, давай, поясняй, — начинает Гриша, вытаскивая из кармана пачку сигарет и закуривая вторую в надежде хотя бы немного успокоиться.

— Что?

— За поведение свое ебанутое.

Герка саркастически хмыкает и глубже запускает руки в карманы куртки неизменно черного цвета.

— Объяснительную писать или покаянием на коленях обойдемся?

— Зубы мне тут не скаль, а то ты меня знаешь, пересчитаю без проблем, только с моими отношениями с математикой потом не удивляйся, если парочки не найдешь.

Брат, точь-в-точь как он пару минут, тяжело вздыхает, нисколько не впечатлившись угрозами, и, откинув голову назад, переводит взгляд на звездное небо. Весь такой “как же меня все заебало”, хотя по факту не успела его еще жизнь поиметь как следует. Из единственных потрясений — неожиданная папкина смерть в пятнадцать лет и не самое простое материальное положение, которое Гриша успел вытянуть на более-менее нормальный уровень к его восемнадцати, а к двадцати и вовсе ему “все в шоколаде” организовал. Так что все его эти вздохи он в гробу видал! Молоко на губах не обсохло, а все туда же. Сопляк!

Глава 33. Гриша

— Герасим-будь-ты-не-ладен, не буди во мне зверя! Харэ уже из себя мученика строить! Тоже мне, нашелся, бедный. Как жену, три месяца назад родившую, третировать так это он сразу, а как ответить нормально за поведение свое, так одни вздохи только и слышу. Еще и на Дилю мою наехал, в край уже, щенок, оборзел!

— А кто ее просил лезть?! — вскидывается, не в силах удержать за своей нарочитой безразличностью настоящие эмоции.

— Ах, кто просил?! — не может не принять близко к сердцу и взрывается пуще прежнего. — Что-то ты об этом не интересовался, когда она между своими парами домой бегала, чтобы жрачку приготовить, когда маму в больничку положили, лишь бы только ты, придя со школы, не сидел голодом, когда ночами напролет помогала тебе к ЕГЭ по английскому готовиться, а потом шла невыспавшаяся в универ, когда, блядь, меня держала, чтобы я тебе башку за Муркин залет и те слова твои ебучие про нее не проломил. Или это другое, скажешь?! Ну, конечно, когда удобно, что с него пылинки сдувает, так его величество на все согласен, а когда что-то не нравится, то сразу — не лезьте, сам разберусь. Не, нормально ты, малой, устроился, нормально. Красавчик просто!

Гера сжимает челюсть, играя желваками. Выбуривает на него своими светло-карими, посылая по всем известному маршруту. Но молчит, потому что, как бы не трясло и не хотелось, а сказать нечего. Потому что все перечисленное правда. Потому что к нему в комплекте с безденежьем, лихим характером и одними надеждами на светлое будущее вместо реальных перспектив шли трое разновозрастных трудных пацанов и нуждающаяся в заботе и помощи мать, хорошо сдавшая после смерти отца и впахивания на заводе, которых Диля полюбила, приняла как родных и ни разу за всю их совместную жизнь им слова против не сказала. Заботилась, последнее отдавала, семьей своей считала, а он… Сучонок неблагодарный!