Полина Раевская – Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (страница 21)

— Сейчас, Айдарчик, погодь, я куртку накину и пой…

Дилин отец прерывается, когда слышит слоновий топот с лестницы и громогласное:

— Бать, стой!

Карим Ахмедович оборачивается на голос зятя, наблюдая, как тот несется к нему, едва ли не сшибая ступеньки, и качает головой. Взрослый мужик ведь уже, уважаемый человек, отец семейства, а все как тот двадцатилетний пацан, уверяющий в том, что он за его старшую дочь хоть сам под поезд кинется, хоть кого другого скинет, если надо будет, и ни за что и никогда от нее не откажется.

Хотя оно, наверное, так и надо, ведь главное что? Правильно, сердцем не стареть, а его названый сынок сердцем своим лихим будет молод до последнего вздоха.

— А я?!

Наконец, сбегает со ступенек Кобелев и, ничуть не запыхавшись, возвышается рядом с тестем своей шкафоподобной фигурой.

— Гришань, тебе по-родственному, в рифму, или поприличнее? — ржет Тагаев, смотря на него по-отечески добрым взглядом.

— Поприличнее, бать, поприличнее, — хмыкает он. — А то че мы будем чужих людей пугать, — кивает на Рымбавева, специально подчеркивая его птичьи права и свое полное превосходство на этой территории и для Дилиного папы. — Ну что, идем?

— Да-да, идем, сына, идем, куртку мне подай только и сам оденься, а то мне потом дочка голову открутит, как тогда, два года назад, помнишь, когда тебя на улицу в одной футболке выпустил?

Гриша улыбается воспоминаниям о ситуации, которая тогда казалась сущим пустяком, а сейчас отдает горечью и желанием отдать все материальное, что у него есть, чтобы вернуться в тот абсолютно счастливый момент, и, опасаясь, что кто-то может заметить его настоящие эмоции, прячет их, как обычно, за залихватской бравадой и шутками-прибаутками. Помогает тестю одеться, накидывает на себя пуховик и, не жалея силы, якобы по-дружески хлопает Айдара по спине, отчего тот аж летит вперед.

— Ну, что, Исметыч, пойдем из тебя мужика делать? Ой, да стой ты… — ловит его за шиворот легкой, куцой куртежки, в которой у них, в Сибири, разве что только в октябре можно ходить и то мало приятного будет. — Наклюкался что ли уже? Чего на ногах не стоишь?

Айдар, поймав равновесие, выпутывается из хватки и, повернувшись к нему, недовольно сверкает своими мигалкими за стеклами очков, будто это может кого-либо напугать. Пыжится что-то сказать, но на его защиту встает Карим Ахмедович и предупреждающе трясет указательным пальцем.

— Гришка, а ну, не хулигань!

— А че я, бать? Я ничего!

— Ну-ну, я вижу, уголь захвати.

— Слушаюсь!

На улице к вечеру мороз окончательно вступил в свои права и тут же прихватывает щеки, уши, руки.

— Ох, хорошо! — комментирует он, выпуская пар. — Зима так зима, а не то что пески одни и жара за пятьдесят в твоих этих Дубаях, да, Айдар?

Судя по покрасневшему от холода лицу Рымбаева, он в своей обдергайке рад был бы сейчас оказаться именно там, а не здесь, среди высоких сосен, скрипящего под ногами снега и то и дело раздающихся издалека залпов фейерверков. Откуда-то из глубины базы раздается музыка, под которую они трясутся над мангалом, пытаясь его разжечь, и ровно в момент, когда эта операция увенчивается успехом, следом за ними на улицу высыпается передохнувшая и готовая на новые подвиги детвора.

— Деда-деда-деда, пойдем снеговика лепить? — виснет на тесте сын. — Ну, пойде-е-е-ем, ну, пожа-а-алуйста….

— Дедулечка, любименький, пойдем? — липнет с другой стороны дочь и, зная, что дедушка не сможет ей отказать, просительно округляет свои невероятные глазки. — Ты же поможешь нам? У папы не так хорошо получается, как у тебя!

Карим на миг теряется, переводит взгляд с мангала на внуков и обратно, не зная, как поступить.

— Иди, я присмотрю тут за всем, не переживай.

Тесть после недолгих раздумий и очередной волны “деда, родненький пожалуйста!” сдается под уговорами любимых внуков, кивает и, перегнувшись через него, чтобы забрать с перил открытой террасы варежки, вполголоса со смешком произносит:

— Я же, вернувшись, надеюсь, Айдара, прикопанным в ближайшем сугробе, не найду? А то меня терзают смутные сомнения…

— Обижаешь, бать, — также тихо хмыкает Гриша, шутя и не шутя одновременно. — Конечно, не найдешь, ты же меня знаешь, я следов не оставляю.

Карим шутливо-укоризненно качает головой, мол, вот же балбес неисправимый и, окруженный детьми, уходит на задний двор, где снега хватит на целую армию снеговиков.

Кобелев же, оставшись, со своим закадычным, упаси Господь, товарищем, вытягивает из куртки пачку сигарет и молча ему протягивает. Тот не отказывается и, меланхолично смотря на горящие угли в мангале, закуривает. Умело уже так, даже не кашляет, как в тот первый раз, лет десять-одиннадцать назад, когда, по-тупому стремясь ему ни в чем не уступать, попробовал подымить. Гриша даже гордится, потому что, если честно, это именно он научил этого правильного маминого сыночку-корзиночку курить, а еще однажды набухал его так, что тот потом два дня в себя приходил, когда ему самому хоть бы хны было. Правда, до этого, год или два, у них сначала были одни стычки да профилактические вздрючки на тему Дили, напоминающие Рымбаеву о том, что все, поезд ушел, она теперь чужая женщина и нехуй на нее слюни пускать, вместо «привет, как дела?». А потом уже почти что мирное сосуществование в одном пространстве исключительно ради нее же. Да и Айдар подуспокоился, смирился вроде с их браком, перестав каждый раз при встрече щенком по ней скулить. Вдобавок к тому времени Гриша успел подняться, состояние сколотил, клинику первую жене открыл, а после открытия второй в Эмиратах Малосольный и вовсе укатил туда на ПМЖ, женщину себе нашел, жениться собрался. И, чего спрашивается, вернулся сейчас, именно в этот блядски сложный момент, когда и без него, куда не посмотри, все рушится?

— Ну?

— Что?

— Чего приехал? — выдыхает дым Гриша.

Рымбаев молчит, затягиваясь, и берет сигарету в левую руку, пряча озябшую правую в карман.

— Захотел, — отвечает, наконец, спустя несколько секунд.

— Тебя тут никто не ждал, ты же в курсе, да?

— Может, не стоит говорить за всех?

— Айдар, запомни, совет, как хуй, пока не просят, не суй.

Айдар раздраженно дергает плечом и поворачивается к нему, пылая праведным гневом.

— Ты… Ты…

Глава 31. Гриша

Ох, Господи, ну, сколько можно? Тринадцать лет знакомы, а он все достойный ответ придумать не может.

— Да я, дорогой, я. Все, что у тебя сейчас есть — я. В Дубаи тебя отправил — я. Дом вот этот снял за свои бабки на всех — тоже я. Даже очки вот эти… — сохраняя насмешливое спокойствие, кивает ему на нос. — Тоже я купил.

— Неправда, мне их Дилара подарила на день рождение!

— Подарила-то она, безусловно, но в Италии, в бутике, их забирал я и счет оплачивал тоже я. Прости, если в очередной раз сделал больно твоей ранимой впечатлительной психики.

Докурив, Гриша оглядывается и, найдя поблизости стоящую урну, точным броском запускает затушенный о сугроб бычок в нее.

— И? — продолжает злиться его визави, даже забыв о сигарете в своих пальцах и холоде. — Что ты этим бахвальством хочешь сказать?

— Не сказать, а предостеречь тебя, чтобы не забывался. По-дружески, Айдар.

— Да какие мы с тобой, к дьяволу, друзья?!

— Хуевые, согласен, но ради Дили я и с чертом лысым подружусь, не то что с тобой. Между прочим, уже о подарке на свадьбу тебе думаю. Определяйся заранее, что хочешь — котлы дорогие, ювелирку для тебя и невесты твоей или оплаченный медовый месяц на островах?

— Ничего мне от тебя не надо!

— Че это вдруг? Обиделся что ли? Так на правду не обижаются.

Психуя, Рымбаев вспоминает о сигарете, затягивается до фильтра и, поморщившись, выдавливает из себя:

— Не будет никакой свадьбы, ясно тебе?! Не будет!

Гриша удивленно округляет глаза и, даже не пытаясь скрыть свое нешуточное любопытство, интересуется:

— Почему? Ты отменил или невеста твоя?

О мангале из-за столь неожиданных вестей и то забывает!

— Какое твое вообще дело?

— Прямое, мало ли вдруг ты натворил чего криминального и нехорошего, из-за чего даже невеста тебя кинула, а Диля столько сил в ваши клиники вбухала и я нехуево так бабла в них и в тебя, так что уж будь добр, ответь. Мне эти риски репутационные, в конце концов, на кой?

Наверное, имей Айдар возможность, то прямо сейчас, в этом самом мангале и на этих самых углях заживо его спалил бы. Таким взбешенным взглядом в него вперивается, с такой силой руки в кулаки стискивает, что того и глядишь кинется, как мелкая злобная собачонка, но, нет, слишком уж кишка тонка, и у него хватает сил, чтобы только с извечным презрением интеллигенции к пролетариату выплюнуть:

— До сих пор не могу понять, как Диля вообще живет с тобой?! Что она в тебе, плебсе, нашла? Что тогда, что сейчас — быдло, которое только и может что кошельком махать! А забери у тебя его, кем ты без бабок будешь, Кобелев, а? Кем?! Ни воспитания стоящего, ни образования, ни морали! Ни-че-го! Ты — ничто!

Ох, зря он это.… Ох, как, сука, зря.

— Еще одно напоминание: пока ты, весь у нас такой правильный, воспитанный и образованный, якобы до потери пульса Дилю любящий, засунул язык в задницу и позволил тому гондону-преподу до нее домогаться, быдло пошло и стерло его в порошок! — заведясь с полоборота, с угрожающим рычанием привычно предъявляет ему за его самый главный проеб, узнав о котором в момент, когда родители сослали Дилю в аул после вскрытия их отношений, едва башку этому умнику не снес. — Так что, блядь, лучше, как обычно, засунь его в привычное для него место, пока я с тобой то же самое не сделал, что с тем профессором конченным, усек, ссыкло?