Полина Граф – Монструм (страница 51)

Только тогда я с трудом повернул к нему голову – шея словно одеревенела.

– Ты кто такой?

Острая улыбка возникла на его губах. Красный спектр внутри меня встревожился от одного только облика этого приземленного.

На вид – мой ровесник. Поджарый юноша с приятным и харизматичным лицом. Выступающие скулы, тонкий нос. Зачесанные набок и выбритые на висках волосы казались седыми, цвета темного пепла. Левую бровь его рассекал глубокий и неровный шрам. Колкие глаза с каким-то довольством смотрели на меня из-под полуопущенных век. Взгляд доверия не вызывал. Незнакомец выглядел аккуратно и был одет во все черное: брюки, чистая рубашка, простой сюртук; на шее галстук боло. Обликом он напоминал проповедника.

– Нет, подумай! – выдал он с довольным видом и указал рукой на пространство анимериума. – Заоблачники научились верить и никого за это не убивать. Знаешь, кто их бог? Верно, никто! Эквилибрумам не нужны выдуманные друзья, которых можно обвинить в своих неудачах. Сама Вселенная – их божество. Кому хватит ума и смелости веровать во что-то иное? А раз мы – часть Вселенной, то мы сами себе боги, не так ли?

Прежде чем я успел ответить, юноша оживленно ткнул пальцем в эквилибрумов, шепчущих что-то перед алтарем.

– Что, думаешь, они молятся? – Он едко усмехнулся, отчего у меня внутри все сжалось. – Твои молитвы затеряются в космических просторах, среди атомов и звездной пыли. Но их услышат полумертвые. Мне всегда было интересно: а что же чувствуют заоблачники, обращаясь к своим друзьям, погрязшим в сомниуме после разрушения тела? Ощущают ли они призрачное биение их жизни, застрявшее в хранилище эфира? В сомниуме же можно пробыть и тысячу лет, и миллионы, кто знает, когда душа вернется в мир и вновь оживет? А пока с ними можно поддерживать одностороннюю беседу. Или же признаться в своих тяготах и грехах. А тебе определенно есть в чем каяться, Макс, я-то знаю.

Его улыбка стала еще шире, казалось бы, даже доброжелательней, но я ощущал, насколько хищной она была на самом деле.

Незнакомец притих, когда мимо нас прошел странный эквилибрум, облаченный в подпоясанный фиолетовый балахон. Его глаза и кожа выдавали в нем звезду, а вот волосы были необычного спектра – они отливали бронзой. Я понял, что читал о таких, как он, – служителях Анимериума. Анимусы и в Свете, и в Тьме отказывались от светозарного огня или мглистой черни, становясь, как их называли люди, коричневыми карликами. И все клеймили себя – на лбу мерцал пурпурный символ Вселенной. Они никогда не участвовали в битвах, полностью отдавались постижению окружающего мира, в буквальном смысле пытались наладить контакт со Вселенной и душами – живыми, мертвыми и ждущими возрождения. Любой, кто хотел выговориться или желал побыть чуть ближе к возрождающейся душе, всегда мог прийти к анимусам за помощью и покаянием.

– Ты мог бы изложить анимусу все, что накипело на душе, – прошептал мне неизвестный. – Ему все равно, кто ты и что сделал. Но они знают о тебе все. Анимериум записывает любые деяния и грехи каждого, кто когда-либо жил. Но не наказывает. Здесь свято верят, что душа сама себя накажет после смерти.

– Ты можешь перестать трепаться и объяснить, кто ты и что тебе от меня надо? – озлобился я, поворачиваясь к незнакомцу. Силы постепенно возвращались. – Иначе я ухожу.

Угроза не произвела на моего собеседника никакого впечатления, он лишь лениво закинул руку на спинку скамьи и вздохнул.

– Я твой благодетель, Максимус, неужели не понимаешь? Посмотри на себя: ты растерян, напуган, утратил половину знаний. Скажу прямо – я разочарован. Не могу поверить, что сидящий передо мной был тем самым человеком.

Тут в его руке засияла лиловым небольшая сфера. Я знал, что это не светозарный огонь – слишком дымная консистенция. Незнакомец переводил с меня на нее завороженный взор.

– Собрать себя по частям, осколок за осколком… Каково это – жить без прошлого, Максимус? Знаешь, то, что я увидел в этой сфере, заставило меня увериться: ты очень похож на нас. Ты тоже не боишься расплаты, что придет за тобой по ту сторону жизни. – Он повертел шарик меж пальцев. – В прошлую нашу встречу твое лицо выражало намного больше эмоций, их хотелось запечатлеть. А сейчас? Скучно! Главная вселенская несправедливость – непреодолимая скука.

Юноша протянул мне сферу, и тут я ощутил к ней странное родственное влечение. Она упала мне в руки, и дым прорвался сквозь стекло. Последнее, что я услышал перед тем, как погрузиться в воспоминание, – удовлетворенный смешок незнакомца.

В доме подростка-сплита все осталось прежним. Когда я подошел к его родителям, они не обратили на меня внимания. Даже не заметили, как их проверили на наличие метки кандидата. Все было в порядке. От этого внутри стало легче, хотя в душе все еще кипела злость на Фри. Как она могла в очередной раз бросить меня ради своей беготни по Земле?

Когда я поднял глаза, то увидел кудрявую девочку, сидевшую на кухне. Она все еще деловито рисовала. Это были черные ворота с зелеными трещинами. Странный выбор для ребенка.

– Привет, – доброжелательно сказала она. – Нашли, что искали?

Горло сдавило. Мы только что прикончили ее брата, который, к слову, и за живого-то уже не считался. Девочка – не взрослый. Морок не закрепился, будет помнить и задавать вопросы. Детские души пластичны, не сформированы, потому-то они видят и помнят обрывки суровой реальности, превращая их в монстров под кроватью и страшные сны.

– Да, – произнес я, садясь на табуретку. – Вроде как.

Девочка больше не рисовала. Она глядела на меня широко открытыми глазами. Те заживо проглотили меня, я утопал в их бездонности.

– Зачем вы погнались за ним?

– Потому что он больше не может оставаться здесь. Ему пришлось уйти с нами.

– Он же вернется? – тихо поинтересовалась она.

Мне ведь можно было просто встать и выйти – это ничего не поменяло бы. Работа сделана, все остальное – объяснения, извинения, ложь – ненужные хлопоты. Но вот я сидел в узкой кухне, смотрел в искренние глаза маленькой девочки – такой чистой и наивной – и не мог уйти от нее, оставив без ответа. При этом не в силах ни солгать, ни сказать правды.

И только я открыл рот, чтобы выдать хоть что-нибудь, как девочка внезапно сжалась, словно от боли. Плечи ссутулились, рука сдавила карандаш.

– Что с тобой? – взволновался я.

Она ничего не ответила и, крепко зажмурившись, потерла горло.

Желудок стянулся узлом. Одеревеневшими пальцами я отодвинул в сторону воротничок ее платья, чтобы осмотреть ключицы, заранее зная, что обнаружу.

Метку кандидата я видел уже не раз. Она походила на знак Тьмы – две черные спирали, образующие водоворот, только у метки еще имелась точка по центру. Символ разместился в ямке между ключицами и незримо выкачивал Свет души из оболочки. Чем моложе человек, тем быстрее все проходит – воспоминаний мало, а значит, и сама душа небольшая. Изъятие неумолимо продолжалось даже после смерти кандидата, поставившего метку.

– Черт, – выругался я, ища батарейки для фонаря, который серебряным светом выжигал все темное. – Давно болит?

– С утра, – сказала она. – Мама дала мне лекарства от горла, но они не помогли.

Естественно, не помогли. Если бы простые болеутоляющие избавляли от Тьмы, то Бесконечная война была бы выиграна в два счета.

Полное изъятие Света уже наверняка было на подходе. Но что еще хуже – у меня закончились заряды, чтобы выжечь метку.

– Холодно, – жалобно протянула девочка, прижимая колени к груди.

Я достал нож и проколол кожу на большом пальце руки. Затем вновь посмотрел на девчушку. Она могла стать кандидатом в любое мгновение.

– Я помогу тебе. Все будет хорошо. Обещаю.

Девочка ничего не ответила. Молчала даже в тот момент, когда я осторожно коснулся порезом отметины. Непосвященные протекторы не справились бы с таким, но у меня имелся слишком хороший учитель. Я мысленно приказал своему Свету перевести метку на меня.

Я ощутил ледяную тяжесть, трещинами расползавшуюся по шее и груди. Животный страх едва не заставил меня оборвать ритуал. Но я продолжал его, надеясь, что не растеряю важных воспоминаний.

Неожиданно душа девочки развернулась пышным бутоном, с силой встряхнув мое сознание. Я попытался отмахнуться от образа, но вдруг замер, бросив взгляд на пейзаж вокруг. Душа ее представляла собой горы хрусталя. Десятки сверкающих на солнце выступов слепили глаза. Некоторые из них отражали в себе размытые образы давно минувших мгновений. Я встревоженно отступил, не переставая оглядываться. Для столь юной оболочки душа оказалась неправдоподобно огромной. Объяснение этому не могло отыскаться с ходу, но одно было ясно как день: все обстояло не так, как казалось ранее.

Обряд завершился. Метка железной печатью впилась мне в кожу. Я резко отдернул руку, точно от раскаленной сковороды. Девочка продолжала спокойно смотреть на меня, будто ничего и не случилось.

Сердце разрывало грудную клетку.

– Кто ты? – хрипло выдавил я.

Что-то тяжелое треснуло меня по затылку. Я не чувствовал, как упал на пол. Все заносило чернотой, но мне удалось различить, как к девочке подошла темная фигура. Я узнал их – эти довольные серо-зеленые глаза, прорывающие мрак. Они все так же пристально смотрели на меня из реальности, а я потрясенно глядел в ответ.