Полина Граф – Доминум (страница 80)
С Пустым что-то происходило. Неожиданно для себя я понял, что он улыбается. Еле зримо, но он и вправду это делал. Подобное настораживало, но еще больше меня взволновали его слова.
– А я уже и не верил, – с благоговением выдохнул он, словно испытывал облегчение.
Я напрягся.
– Что мы здесь делаем?
Вместо ответа он провел рукой по воротам, стараясь не дотрагиваться до черно-белых цепей. Внезапно на камне зажглись символы, мало чем напоминавшие обычные буквы или даже руны. Куча ломаных линий, переходивших в круги и точки, складывались в причудливые узоры, обретая какое-то значение. Я почти улавливал его, но внутренний переводчик сбоил. Хотя Антарес прекрасно знал этот язык.
– Тэ… Тэс… – силился прочесть я, но смысл, что вертелся на языке, просто ускользал.
–
Я послушался, хоть происходящее вызывало у меня все меньше доверия.
– Эти пустотелые твари, – причитал он, оглядывая цепи. – Что они пытались сделать?
– Осторожнее! – не выдержал я, когда он потянул цепи на себя.
Они оглушительно зазвенели. Раздалось низкое жужжание, словно где-то гудели провода. Пустой скрутил звенья в своих руках, а затем с хрустом переломил их. Цепи замерцали, а потом испарились снопом серых искр. В тот же миг сквозь меня прошла горячая волна энергии. Мне с трудом удалось сохранить равновесие.
– Что ты натворил?..
– Они не имеют над ней власти. – с холодом ответил он, глядя на меня из-под полуопущенных век. – Они не имеют права. Я сделаю все возможное, чтобы помешать им, сколько бы раз ни повторялся круг!
Он топнул, и пол просто обрушился у меня под ногами. Я летел вниз, сквозь темноту и алые огни, все больше наполняясь животным ужасом. Упасть мне довелось в грязном и сыром проулке. Всякую мысль разом отбило. Я чувствовал смрад гниения и ужасный голод, затмевающий разум. Надо мной нависала Мемора-Лэстрада, пытавшаяся отнять у меня осколок Антареса. Я растерялся, позабыл, как двигаться. Отчаяние пробирало до самых остатков души. Хотелось оборвать воспоминание, не показывать ей сферу. Просто вырваться из этого времени, покинуть болото памяти. Остановить, остановить, остановить.
– Не думай об этом, – произнес Пустой, стоя позади заоблачницы. Его силуэт казался еще чернее, чем источаемая ею Тьма. – Это всего лишь воспоминание. Ты постоянно напоминал о том же другим. Теперь и сам осознай.
Я встрепенулся, точно выплыл из-под воды. И ведь верно. Страх был ненастоящий. Все это ужасная история, ее требуется лишь вытерпеть в последний раз. С этой мыслью я разбил алую сферу о землю. Забрезживший свет заволок все вокруг, а как только угас, вокруг уже образовалась пустыня. Я со всех ног убегал от метеороидов. Их мощные лапы фонтаном взметали пыль в раскаленный воздух. Монстры нагоняли. Сердце грохотало о ребра. Ужас охватил душу, заставлял бежать вперед. За установленной падшими границей меня ждал лишь взрыв боли, в который превратилось все тело. Песок пропитался серебром.
Когда агония отпустила разум, меня отправило по иным пугающим и мрачным воспоминаниям. Их оказалось так много, что я устал считать. Маленькие и серьезные. От неудачной попытки научиться плавать до клыков, разрывающих плоть. Разум всегда пытается спрятать такие воспоминания как можно дальше, оставляя лишь светлые образы. Но тьма все равно копошится глубоко внутри, гниет и копится, в конце концов прорываясь наружу. И я вновь проходил через все пережитое, лишь изредка вслушиваясь в наставления Пустого.
А затем я вновь вспомнил о рыданиях мамы, которой только рассказали о смерти отца, и тяжелый пресс памяти вдруг ослаб. Я оказался в палате Лазарета, после того как сразился с Лэстрадой, а Фри и Дан о спорили о какой-то чуши: от недостатков современной музыки до несостоятельной политики Европы, которую Фри отстаивала с нелепо умным видом. Они и меня пытались привлечь к обсуждению, но я не хотел встревать, ведь было так приятно просто слушать их. Почему-то именно тогда, после всего произошедшего, наблюдая за беспокоящимися обо мне протекторами рядом, я понял, насколько раньше был одинок. Многое еще помнилось плохо, но друзей у меня здесь прежде точно не водилось. Теперь же я обзавелся сразу несколькими и был им за все благодарен.
Светлые воспоминания текли одно за другим, золотые и медовые, переливающиеся в теплых солнечных лучах и блеске дождя за окном. Первая победа на соревнованиях по стрельбе, с отличием оконченная школа, день рождения, на который отец подарил мне телескоп. Так странно было понимать, что и хорошие, и страшные воспоминания питали мою душу Светом. Все было важным, и все делало меня сильнее.
Мы с отцом сидели на веранде загородного дома жарким августовским днем. С сада тянуло густым травяным ароматом, а шмели жужжали над яркими клумбами. Я тогда был мал, едва в школу пошел. Отец рассказывал, что видел в своих поездках, о диковинах разных стран, параллельно делая со мной бумажные самолетики. Когда мы стали пускать их в саду, выяснилось, что его летели куда дальше и увереннее.
– Как ты так бросаешь? – заинтересовался я.
Он пояснил, что просто собирает самолетики иначе, и показал как, объясняя основы аэродинамики. Я с восторгом слушал и поглощал информацию, внезапно загоревшись самой мыслью об усмирении воздуха. Примерно тогда, кажется, я понял, что мне нравится идея полетов и аэроинженерии, хоть еще толком ничего о ней не знал. Мы продолжили складывать бумагу до раннего вечера, и я проанализировал так много ошибок и мелочей, что отцовские самолетики стали уступать моим. Он, казалось, даже порадовался этому, а затем впервые предложил мне пойти пострелять с ним из лука…
Потом меня отбросило на много лет назад, и я вновь убегал, только не знал, от чего именно. Но оно настигало. Я слышал стремительные шаги и треск веток. В руках я держал отцовский лук, но даже он не мог помочь. Оглянувшись всего раз, я увидел вдалеке черную фигуру. Золотые глаза, казавшиеся неестественно яркими в свете зенитного солнца, жадно меня пожирали. Мужчина ускорил шаг. Вокруг него сгустилось непроглядно черное облако, из которого вырывались образы птиц.
Мне не уйти. Он поймает меня, заберет, убьет. Я один, совершенно один.
И тут я врезался во что-то мягкое. Меня схватили за плечи, быстро уволокли за толстое мшистое дерево и заставили сесть. Я отбивался.
– Максимус, успокойся, – поспешно сказала девушка. – Прошу, тише, все хорошо, не бойся.
В синих глазах Луны стояла мольба. Тут в лесу раздался сотрясающий сознание грохот, и Луна крепко прижала меня к себе. Стон падающих деревьев, едкий запах гари. Я ничего не видел и лишь вслушивался в успокаивающий голос орнега, которая просила меня не бояться.
– Он не навредит тебе. Мы не позволим. Ты в безопасности.
Послышался вопль, который практически сразу оборвался. Мое сердце ухнуло куда-то вниз.
Крики птиц и шелест листьев.
– Все, – шептала Луна. – Теперь все. Он ушел. Ушел.
Звуки смолкли. Пришла темнота нового места. Внезапно ее пронзил голубой свет. Он лился из моей груди. Я ощущал разрывающую боль, но не мог пошевелиться и сказать и слова.
Отец нависал надо мной мрачной тенью, я едва видел его из-за слез, застилающих взор.
– Так надо, – с трудом услышал я его голос, когда свет разгорелся сильнее.
Я хотел кричать, но не мог. Казалось, отец извинялся перед нами обоими.
– Будет трудно, но в один день ты проснешься, и все станет хорошо. По-другому, но лучше, чем прежде.
Я терял сознание, образы ускользали, точно дым. Голубая сфера в его руках… Он уносил ее с собой.
Мышцы саднило. При каждом движении суставы отчетливо хрустели, будто я не двигал ими много дней. Голова раскалывалась. Через силу выдохнув и открыв глаза, я обнаружил, что лежу на рыжеватом песке. Надо мной стоял Пустой.
– Занятно… – нахмурившись, вдумчиво протянул он, разглядывая меня. – Очень занятно… Как же я сразу не понял… Не разглядел…
– Что ты снова несешь? – огрызнулся я, с трудом поднимаясь на ноги.
– Твои воспоминания, – сказал Пустой, наклонив голову. – Странные. Ты ведь в них не до конца разобрался, верно?
– Умолкни. – Я поморщился. Антарес был невыносим в любом виде – как в качестве души, так и оболочки.
Пустой привычно пожал плечами, уже растеряв к теме всякий интерес, и огляделся. Нас накрывал черный купол. В самой его верхушке находилась дыра, из которой проливался мерцающий алый свет.
– Подумать только, Максимус. Ты и вправду сделал это. Ты привел меня к моей душе.
Он двинулся к предмету, на который падал свет, а я осмотрелся. Мы стояли в идеальном широком круге, полностью засыпанном песком. Сделав пару шагов, я пригляделся к земле повнимательнее и понял, что ошибся. Песок был самого обычного цвета, но такой странный оттенок ему придавали красные письмена и символы. Они оставались цельными, даже когда я наступал на них.
– Кластерная манипуляция, еще одна… – Меня передернуло. – Что вообще может делать такая громадина с кучей условий?
– Держать что-то в сохранности? – иронично предположил Пустой. – Практически без малейшей возможности на проникновение.