Полина Граф – Доминум (страница 74)
Оставалось семь минут.
Когда Стеф заглянул внутрь следующей комнаты, у него сбилось дыхание. Он заставил себя пройти мимо двенадцати коек, на которых лежали люди, в том числе и два люмен-протектора. Именно из-за них и была организована спасательная операция. Водолей оглядел мерцающее оборудование, манипуляции, которые поддерживали подопытных во сне. Внезапно все они потухли, а вместе с ними замерло и сердцебиение протектора. Он с непреодолимым ужасом огляделся. Кто-то из людей уже начал приходить в сознание. Никакой помощи. Только он, золотые пули в пистолете и пять минут. Время, когда он становился уязвим, приближалось. Паника и отчаяние не позволяли дышать. Все прямо как раньше, в начале протекторства. Тот же самый мерзкий, но безудержный страх смерти, вмиг захвативший разум. Стефан сжал пистолет и бросил на меня полный боли взгляд. Я остался с ним, но закрыл глаза. Выстрелы оглушали, оставляя после себя лишь звон в ушах.
Протекторы нашли Стефа лишь через час. Увиденное повергло в шок всех. Стефан уверял, что они были монстрами, тварями. У него не было иного выхода, ведь тогда они бы разорвали его! Но отчет по обследованию тел пришел быстро. Никаких остаточных следов Тьмы. Даже рассказы о белом сплите звучали нелепо, ведь никаких следов не осталось. Коул лично проверил память Стефа, но ничего там не обнаружил. Точно ничего и не произошло. Вердикт один: Водолей, пускай и благодаря обману падших, убил десять приземленных и двух протекторов.
Дальше шли долгие судебные разбирательства. Стефан даже не вникал в них, полностью ушел в себя. Все законы говорили о том, что его обязаны казнить за массовое убийство. Но тогда Смотрителем был Коул – единственный, кто знал о бессмертии Стефана и понимал, что казнь окажется затруднительным процессом. Коул настаивал, что «белые сплиты» – вымысел, ведь доказательств не осталось, но именно он нашел общий язык с недовольными протекторами и делегацией эквилибрумов. Стефа с трудом восстановили в статусе, но не в глазах окружающих.
Вскоре, стоя возле стены с фотографиями в комнате отдыха, Стефан взглянул на снимок. На нем были изображены он, Клавдия и Лука. Журавль и Цефей. Его товарищи. Те, кого совсем недавно похоронили без него.
– Хватит штаны протирать, пошли с нами, – вспомнился ему голос девушки перед тем, как она отправилась на задание с Лукой. – Уже месяц никуда не выбирались.
– Ага, уже бегу. У меня последний день отпуска вообще-то! – усмехнулся Стефан. – А вы там не надорвитесь. Ладно, не смотри на меня так, завтра, как обычно, выйдем на охоту, обещаю.
Все могло пойти иначе. Совсем иначе.
Они могли остаться в живых. И тогда неизвестный не испортил бы фото, написав на лице Стефа слово «палач».
Он забрал снимок и во мраке собственной комнаты сжег его.
Случившееся навсегда его сломало.
Всего несколько человек не обвиняли его и не провожали с ненавистью в глазах. Одной из них была новенькая протекторша, выбравшая себе странное имя Фри. Она даже знака получить не успела. Стефу было приятно ее общество. Новенькая поддерживала его, пыталась помочь и даже волновалась о нем. Но Стеф не считал, что заслуживает подобного отношения. Он ведь даже избежал наказания за такой страшный поступок. Все это отчаянно давило на него, вгоняя в большую апатию и убеждая, что если его не покарала система, то он должен сделать это сам. Гребаный трус.
Глава XXXII
Розы – для живых
Пустой вновь оказался рядом со мной. Все вокруг наполнилось тьмой.
– Он справляется, – сказал Пустой. – Но почти сорвался.
– И что дальше? – спросил я, чувствуя себя полностью раздавленным.
Вместо ответа тот указал вперед. Там я увидел ребенка лет пяти. Он стоял под бледным лучом света и комкал в ладонях грязную льняную рубаху, явно намного большего размера, чем нужно. Он был бос, донельзя худ и мал для своего возраста. Светлые сальные волосы больше напоминали гнездо. Единственное, что четко выделялось на чумазом лице, – пронзительные бирюзовые глаза. Не по возрасту серьезные.
Темнота вибрировала от звука мужских голосов. Память Дана подкидывала эфемерные дымные образы тучного хозяина дома и второго мужчины, широкого и бородатого.
– Так значит, помер Миколай, да? – угрюмо говорил последний.
– Как и супруга его, – бросил хозяин. – Чем хворали, я и знать не хочу, пусть лекарь разбирается. Но они мне задолжали за жилье, так что платить придется вам.
– Мне? Я бы в жизни на его письмо сюда не притащился, знай, что гад хочет изложить свою последнюю волю.
– Ну не с ребенка же мне трясти плату.
Бородач смолк, похоже вспомнив о сироте рядом с ним.
– Тебя как зовут?
Молчание.
– Малой, ты глухой или тупой?
– Я слышал, как мать звала его Даниилом, – сообщил ему собеседник.
– Это что еще за русская дрянь? – Он резко озлобился.
– Вроде как женщина из тамошних была.
Шумно выдохнув, бородач сказал:
– Ладно, давай я заберу мелкого и заплачу половину. Тебе меньше мороки.
Они сторговались на три четверти от полной стоимости.
Когда мужчина вышел, то бросил семенящему за ним мальчику:
– Имя тебе сократим, о старом забудь. Ослушаешься – получишь.
Затем проступило окружение – беспросветный ледяной подвал, заполненный детским ужасом и отчаянием. Ни один луч света не пробивался сквозь наглухо запертую дверь. Ребенок дрожал от холода и не имел понятия, сколько дней пробыл в этом вонючем и сыром месте, полном лишь старых ящиков и крыс. Но он прекрасно знал: он здесь умрет. Грызуны безостановочно копошились, пищали и даже иногда подбирались слишком близко. Тогда мальчик испуганно отскакивал, затыкая уши и жмурясь с такой силой, будто надеялся отогнать этим мраком всю остальную тьму. Ему казалось, что крысиный писк стал ее голосом – голодным и отвратительным. Он боялся уснуть, страшась, что твари начнут его грызть. Чудовищный голод набирал силу. Из воды была лишь грязная лужа, накапавшая с потолка. Мальчик пытался жевать гнилую солому, служившую лежанкой, давился ею и плакал от страха и безысходности. И темнота принимала эти слезы и была готова забрать его полностью. Она осторожно прикасалась к нему, шептала на ухо. Пробиралась внутрь. Время исчезло. Ребенок не знал, существовало ли хоть что-то, помимо черноты, – или она всегда была его миром?
Но в какой-то миг дверь открылась. К тому моменту прошло уже четыре дня.
Дальше – серый облачный день и окраина каменного города, как никогда замызганного и затхлого после недели проливных дождей. Дан уже чуть старше – мальчик без семьи, дома и фамилии. Он держался близ жулья, куда его привел родственник покойного отца. Эти люди воровали и проводили аферы, чтобы протянуть пару лишних дней. Они-то как раз спьяну и наказывали детей, запирая в подвале логова, и изредка их там забывали. Дана и еще одного ребенка – Тадеуша – всячески использовали в общих вылазках. И в тот день им поручили работу. Господа из богатого дома возвращались с дальней поездки. Дан не знал, что конкретно они везли с собой, но ему поручили тащить все, что не приколочено к полу.
Пока взрослые отвлекали богатеев, дети незаметно проскользнули в открытую дверь экипажа. Тадеуш схватил одну из сумок, Дан же пару мгновений колебался между двумя оставшимися. Одна была более увесистая, явно полная всякого добра. Но зато из второй высовывалась книга.
Ребята бежали по узким улочкам, боясь, что кто-то их поймает. Оказавшись достаточно далеко, они вскрыли ношу Тадеуша, хотя знали, что это строго-настрого запрещено. При виде улова глаза у голодных детей заблестели. Добытое могло надолго обеспечить их существование. Было решено не возвращаться в свору, а собравшись вечером, бежать прочь.
Так они и поступили, договорившись встретиться у реки на закате. Дан провел весь день, рассматривая украденную книгу. Мальчик был неграмотен, не мог прочесть ни строчки, но ему хотелось получить хоть какие-то знания. Он мечтал стать образованным, поумнеть. Ему, в отличие от других, казалось, что это намного ценнее еды или денег. Ведь все приличные люди страшно образованные! Но единственным понятным ему в книге были изображения странных черных чудищ с белыми масками и рисунки оружия.
Когда он пришел в назначенное место возле реки на самой окраине, то не обнаружил Тадеуша. Дан долго бродил по берегу, пока не село солнце. Он так расстроился, что заплакал от обиды. Его бросил лучший друг.
И тогда под бледным лунным светом Дан заметил в темной воде нечто походившее на старый мешок. Ему не хотелось подходить ближе, но что-то влекло его. Вскоре он узнал в выброшенном на камни теле своего друга. Мокрого, посиневшего, с опухшими губами и мутными бледными глазами. Дану и раньше доводилось видеть мертвых, но не так близко, и никогда в жизни он не был знаком с ними лично. Мальчик отступил, споткнулся и грохнулся на песок, со страхом таращась на тело. И тут позади него раздался голос:
– Долго же я тебя искал.
В первую же секунду Дана пронзил ужас. Он запаниковал: теперь его хозяева разберутся и с ним. Его тоже задушат и бросят в воду, и рыбы обглодают его гниющую плоть. Мальчик зажмурился в ожидании.
Но неизвестный всего лишь рванул сумку с его плеча. Это был мужчина, одетый в черный камзол и кожаные сапоги. Жесткие черты лица, орлиный нос, темные волосы, едва тронутые сединой. Прямая осанка и одеяние выдавали в нем человека высшего сословия. Взгляд колких глаз ничего не выражал, незнакомец воспринимал мальчика как нечто несущественное. Но сирота узнал его. Этот человек был одним из тех, кого они ограбили.