Полина Граф – Доминум (страница 55)
– Не мне о таком говорить, – помявшись, ответил он. Поломавшись еще немного, Дан украдкой обернулся к Стефу. – Поначалу как ученик Стефан был… невыдающимся. Но потом вдруг собрался, принял протекторство и ответственность. Мне стало спокойнее за него. Он много лет честно выполнял работу, да, порой отлынивал, но кто тут не без греха. Даже не помню, как и почему мы перестали толком общаться, ведь первые годы Стеф мне доверял. Однажды он просто словно соскользнул. После суда стало намного хуже. А с Сарой все произошло внезапно. Она вдруг помешалась на работе, долге и преданности Свету, словно пыталась доказать всем, что не подведет общее дело, убивалась из-за каждой мелкой ошибки.
– Она разве сделала что-то, из-за чего так о ней могли подумать? – удивился я.
Он снова поколебался, но сказал:
– Не она, ее отец. Тот был протектором, точнее, должен был стать. Не смотри на меня так, подобное в Соларуме несколько раз уже происходило. Не все падшие примыкают к Шакаре и ее компании, некоторые пытаются вернуться к нормальной жизни и даже семью заводят, если их не успеют поймать протекторы или сплиты. Долго они не живут. Зато эфир передается по наследству. Отца Сары в итоге порвали на куски. Он не успел пройти Апогей-посвящения, сбежал раньше и не стал настоящим протектором, но душа была полна Света, потому и ее душа тоже. Когда Сара попала к нам и мы все о ней изучили, кто-то из канцелярии распространил слух о падшем отце. И все бы ничего, если бы ее в какой-то момент не стали тыкать в это носом. Сара тогда лишь начинала свой путь протектора, пыталась выглядеть уверенной, но в итоге сомнения растравили ее. Она ненавидела свою кровь, боялась, что не только эфир наследуется, но и помыслы. Потому Сара страшно загоняла себя, пыталась казаться лучше, смелее и, не знаю, достойнее, что ли? Я советовал ей притормозить; Маркус, как ее наставник, естественно, тоже. Но она не слушала. А чуть позже, когда его не стало с нами, Сара так корила себя в случившемся, что окончательно сломалась, превратилась в кремень без эмоций. – Дан едва заметно поежился, как от неприязни. – Глупая наверняка что-то с собой сделала, не могут перемены в характере быть настолько резкими. Я недоглядел, моя вина. Нужно было тогда быть со всеми, а я отдалился.
– Ты сказал, что Грей забрал Маркуса, – произнес я. – Маркус тоже стал падшим?
Протектор покачал головой. Его лицо омрачилось.
– Уж лучше б было так.
– Что произошло?
По Соларуму пронесся угнетающий и тяжелый звон колокола. Где-то позади зашуршал Стефан. Дан поднял глаза к потолку, вслушиваясь в гулкий звук.
– Однажды я расскажу тебе всю историю. Она есть у каждой жизни, но и смерти ее не лишены. Однако сейчас не время. Мы должны отправить по дальнейшему пути очередного ушедшего товарища.
Он бросил последний взгляд на одну из фотографий, после чего направился к выходу. Я же задержался, чтобы рассмотреть ее, и тут же сник.
Техотдел, заваленный рабочими приборами длинный стол. Возле него юноша, старательно изучающий чертежи. «2005, Пабло Эррера».
В Усыпальницу стекались протекторы и адъюты. Адъютов, разумеется, было даже больше, чем нас, но все равно сравнительно мало. Мы их не звали, но они пришли сами, хотя то был не их обряд и не их утрата. Адъюты работали с нами над благим делом, но не являлись частью нашей системы, единого живого организма, объединенного силой звезд. Некоторые держали в руках знамена Света. Никто не говорил громко, слышался лишь тихий, почтительный ропот. Мы находились под взорами тысяч мертвецов, покоившихся в восковых горах. Свечи, единственное освещение этого огромного печального места, озаряли золотом каждый уголок. В воздухе витал запах дыма и полевых цветов. Я неторопливо прохаживался между колоннами и гигантскими изображениями созвездий, под каждым из которых покоились урны с пеплом носителей знака. Некоторые пустовали – не все тела удавалось донести до Соларума и кремировать. Как Пабло. Кремационную часть обряда пропустят, и место среди свечей протекторы отведут не для останков Пабло, а для воспоминаний о нем. Столько незнакомых имен скользило перед глазами, бесчисленное количество забытых, уничтоженных судеб. Сражайся, отдавай жизнь ради людей и Света. Кто-то должен пожертвовать собой во имя общего блага. Мы с потрохами отдавали себя Бесконечной войне и звездам, и именно тогда, стоя перед знаком Малого Пса, я впервые спросил:
– Бóльшая часть из нас попадает в Обливион, – тихо произнес Дан, стоя рядом со мной. Он выглядел как никогда меланхоличным. – Ненавижу это место. Только и думаю, что о забвении.
– Действительно страшно, – угрюмо кивнул я. – Вот ты есть, и вот – ничего. Пустота.
– Нет, я о другом забвении. Ужасно даже не то, что тебя не станет, а что все остальные вмиг забудут о твоем пребывании в этом мире. – Он указал на старые урны. – Вглядись. Никто уже не помнит, кем были эти протекторы, что ими двигало, о чем они грезили. Завтра многие и Пабло выбросят из головы. Никто не видит в нас личностей. Мы лишь звенья в цепи. Легко заменяемые. Умрем – и на наше место придут другие. И так до бесконечности. Приземленные не знают, что мы их оберегаем, спасаем их души и отдаем взамен собственные. Но об этих утратах позабудут даже наши братья по оружию. Ты не становишься пустым местом только потому, что умер, но, как только последний человек забудет твое имя, считай, тебя никогда и не существовало. Правда для протекторов одна. Никто о нас не знает. Никто о нас не вспомнит. Обливион отбирает не только души, но и наши имена. – Дан изо всех сил сжал челюсти. – Я душу отдам за весь Соларум и за всех вас. Ценнее у меня ничего нет, я все пожертвовал этому месту. Но я не хочу быть забытым. Не хочу быть всего лишь звеном в цепи.
Я хотел ответить ему, но услышал за спиной шепот. Несколько протекторов что-то оживленно обсуждали, то и дело с опасением и неприязнью косясь в мою сторону, однако, заметив мой взгляд, немедля ретировались. На их месте тут же возникли Коул и Тисус. Ради похорон Весы все-таки снизошел до того, чтобы надеть мундир. Тот висел на нем мешком и смотрелся неопрятно. А вот свои неизменно засаленные очки Тисус так и не снял.
– Какая неожиданная поминальная встреча, – хмыкнул он. Тисус, казалось, был единственным, кого не коснулась общая печаль.
В ответ Дан презрительно фыркнул. Коул оглянулся через плечо на остальную толпу.
– Луна очнулась, – сообщил он.
– Что?! – воскликнул я. – И ты только сейчас об этом говоришь?!
– Она пришла в себя час назад, – сухо сказал Тисус. – Пока еще отходит. И, принципиальная такая, заявила, что будет говорить только с тобой и ни с кем другим.
Коул кивнул.
– Как только закончим церемонию, немедленно пойдешь к ней. После устраиваем небольшой совет и составляем план. Времени почти не осталось, а информации о третьем осколке Антареса как не было, так и нет.
– Скоро будет, – холодно ответил Дан. – И сразу вручим Антаресу билет обратно.
Обратно. Слово колоколом отдалось в голове. Все нутро противилось этой идее.
Коул поправил перчатку на руке и пригладил воротник рубашки.
– Думаю, пора начинать, – тихо произнес он.
Как только Змееносец направился к окну и статуе протектора, все зашевелились и стали выстраиваться в ровные шеренги, уже давно заучив все тонкости обряда. Море адъютов, наблюдая, стояли позади, чуть поодаль, а протекторы – перед ними. Два первых ряда держали знамена. Никто не говорил ни слова. Флаги развевались, шуршали мундиры, стучали о мрамор сапоги. Я стоял неподалеку от центра, между Даном и Стефаном, который еле успел на похороны. С того места мне были видны многие. Впереди Паскаль крепко сжимал древко знамени и не сводил взгляда со статуи. Там же обнаружилась и Сара. Ламия находилась позади нее, и, несмотря на умело удерживаемую маску стойкости, ее глаза раскраснелись от слез. Из душ протекторов медленно вытекала такая непередаваемая скорбь, что, если бы она обрушилась на кого-то одного разом, человек сошел бы с ума. Да, не все собравшиеся много общались с Пабло, но он был люмен-протектором – одним из нас, тем, кто, как и остальные, почти и не жил для себя. Все ради других. И в каждой смерти протектора мы видели свое будущее – неминуемое, болезненное. Полное страха с привкусом гнили и пепла.
Статуя протектора, что возносила руки к небу, казалась насмешкой над нами. Слишком уж благоговейное было лицо. В этом конце зала оказалось не так много свечей, потому свет луны и звезд, проникающий сквозь огромное окно и круглую дыру в груди статуи, пылью покрывал Усыпальницу. Коул взошел на ступень и оглядел присутствующих.
– Не в первый раз я стою перед вами и многократно стоял там же, где и вы. Но, несмотря на это, так и не смог привыкнуть. Смерти не могут и не должны восприниматься как что-то обыденное. А если это так, то ты сам подобен мертвецу. – Коул выдержал тяжелую паузу. – Пабло был мне близким другом и прекрасным учеником. Но большему он обучился сам, работая каждый день и не боясь трудностей. Ему нравилось преодолевать препятствия, он вечно видел в них вызов Вселенной, словно так она проверяла, на что он способен. Его вклад в наше общее дело неоценим. Пабло был отличным люмен-протектором, который старался видеть свет даже в самые темные времена. И я искренне горд и рад, что судьба свела нас. Он не заслуживал подобной гибели. Никто из нас не заслуживает. Мне хотелось бы сказать, что его смерть оказалась героической, но нет. Жизнь – определенно, но смерть не может быть наделена таким благородным качеством. Она всегда страшна, болезненна, омерзительна. Смерть означает конец сбора опыта и воспоминаний. Но при этом смерть естественна. Каждая душа обязана покинуть Вселенную – нам всем известен закон. И все-таки никто не толковал его. Покидать как? Растворившись в Обливионе? Или найдя Утопиум, как верил Пабло? Даже если оба суждения верны, я никогда не соглашусь с тем, что забвение – справедливое окончание жизни. Обливион обнуляет ее. Уничтожает все то, чем был человек. Но Обливион не делает жизнь забранной души бессмысленной. Пабло неоднократно рисковал всем, как и каждый из нас, и благодаря ему тысячи приземленных смогли прожить спокойную жизнь. Ту самую, которой никогда не было у нас, ведь мы вверили ее Свету. И мы будем нести этот крест дальше, уничтожая Тьму, забравшую многих наших товарищей, и никогда не усомнимся в выбранном пути. Мы продолжим ей препятствовать, оправдаем каждый новый вдох.