Полина Елизарова – Собачий рай (страница 34)
– Да прекрати ты молоть чепуху! – Доктор с силой хлопнул дверцей холодильника. – Сама ведешь себя как ребенок! Не знаю, чем тебе так дорога его мать, но ты словно попала в другое измерение. Напомню, у тебя есть муж и есть дочь. И внучка. Это лежит на одной чаше весов. А на другой – чужой странный ребенок, чья мать-кукушка куда-то удрала, и еще убитый генерал, чья дочь слишком поздно пожелала узнать о его жизни какую-то сомнительную правду…
– Поздно не бывает никогда. Как в том, чтобы оказать кому-то посильную помощь, так и в том, чтобы отыскать хоть что-то похожее на правду.
Доктор, стоя к ней спиной, громко выдохнул:
– Довольно философии! Правда в том, что через час неплохо бы пообедать.
– Вот и приготовь вместе с Жорой обед. Попробуй с ним познакомиться ближе, может, получится и без визита в центр рассмотреть в нем то, что тебя так интересует. От себя скажу следующее: он обычный ребенок с врожденным интеллектом выше среднего, сильно избалованный матерью-одиночкой и несколько дезориентированный своими тайными и несистемными вылазками в виртуальный мир. Но последнее – беда всех нас.
Оставив доктора на кухне, Самоварова вышла в сад и, подойдя к мальчику, предложила ему помочь доктору с обедом.
А получив вялое согласие, ушла на встречу с Надеждой Романовной.
Труп, как и положено, в день убийства забрали в морг.
Вскрытие, как доложила «генералка», ничего нового к имеющейся визуальной картине преступления не добавило: смерть была насильственной, одиночное огнестрельное, предположительно из исчезнувшего гладкоствольного охотничьего ружья, зарегистрированного на Полякова.
Описание ружья (эту информацию Самоварова накануне уже получила от Никитина) соответствовало словам Надежды Романовны: Поляков владел редким оружием одна тысяча девятьсот четвертого года, выпущенным в Германии.
Старого Ваника – единственного, кто мог наравне с Надеждой Романовной беспрепятственно проникнуть в дом, на допрос по делу об убийстве вызывали уже дважды.
Мобильный его был выключен, но генеральская дочь была уверена не только в том, что у него, как уже проверило следствие, есть крепкое алиби, но также и в том, что он в принципе не способен на убийство.
В бане, помимо небольшой парилки, было два теплых жилых помещения. Уже знакомая Самоваровой комната отдыха, она же, как обозначила генеральская дочь, – трапезная, где лежал на дощатом полу убитый генерал, и еще одна комнатенка рядом с парной, в которой до смерти Марты жил старый Ваник.
Его комнатка была темноватой и неприветливой, с одним небольшим окном, выходившим в хозяйский сад. Личные вещи, за исключением старой и грязной, забытой на подоконнике расчески, у которой отсутствовало несколько зубьев, «адъютант» забрал с собой на съемную квартиру в Шушинке, которую, как выяснила у «генералки» Самоварова, оплачивал покойный.
В углу за печкой нашлись две бутылки из-под недорогой отечественной водки, наполненные желтоватой жидкостью: Надежда Романовна пояснила, что для лечения от всех болезней Ваник настаивал на водке листья золотого уса.
Все вещдоки (за исключением обнаруженного следствием позже молотка), которые в процессе осмотра помещения в день убийства не только осмотрела, но и подтвердила своей подписью в протоколе Самоварова – гильзу от пули, ручку «Паркер», несколько нетронутых листов писчей бумаги, еще кое-что по мелочам: вилку, столовый нож и набор зубочисток, – следственная группа, запаковав в спецпакеты, забрала с собой.
С учетом усилившегося в системе контроля за утечкой информации, получить результаты экспертизы – нашлись ли на предметах и мебели чьи-то пальчики – было затруднительно даже Никитину с его связями.
На молотке же (которым, вероятно, и наносили удары по лицу), со слов «генералки», обнаружили только отпечатки пальцев покойного.
Прикрыв глаза, она пыталась поймать невидимое…
Несмотря на то что прошло уже несколько дней после отправки в морг трупа, несмотря на запах березовых веников, густо развешенных в предбаннике под низким потолком, несмотря на влажноватый, исходивший от пола и стен аромат лиственницы, во всем помещении завис тяжелый запах давнишнего, как коррозия, разрушения.
…С этим запахом Варвара Сергеевна была знакома.
Задолго до рокового удара ножом или выстрела он появлялся в квартирах и местах обитания умерших насильственной смертью.
Именно он всегда витал там, где топили ненависть в алкоголе, скотском разврате и бездуховности, он висел дымной тучей под потолком в кабаках девяностых, облюбованных «героями» тогдашнего времени.
В отличие от многих других «мокрых» – случайных, совершенных в состоянии аффекта – дел, этот запах определял необратимость произошедшего: после некой условной точки невозврата избавиться от него, как от пут дьявола, можно было только через смерть…
Когда Надежда Романовна ушла встречать доставщика еды, Самоварова, отмеряя взад-вперед шагами пространство трапезной, уже отчетливо понимала, что в биографии убитого есть нечто, скрытое ото всех, но ключевое в истории как его жизни, так и смерти.
Перед тем как покинуть баню, она прошла в бывшую комнату Ваника и приоткрыла окно.
Присели поговорить все там же – на балконе, примыкавшем к кабинету генерала.
– Расскажите мне о своем отце. Все, что придет в голову. Все, что вспомните. Не пытайтесь быть последовательной. Чтобы продолжить работу в заданном направлении, для меня важны не только факты, но и ваши ощущения.
– Вы еще и психолог? – кисловато улыбнулась генеральская дочь.
Сегодня она была бледна: казалось, внутри этого пышного, крепко сбитого тела иссяк ресурс энергии.
– Вы успели перекусить? – вопросом на вопрос ответила Самоварова.
– А, – махнула «генералка» рукой и, взяв со стола зарядное устройство, вытащила мундштук, щелкнула кнопкой и вставила стик. – Потом, к вечеру… Я в этом плане вся в отца. Он мог не есть сутками. Так вы психолог? – вперившись потухшим взглядом в лицо Варвары Сергеевны, Надежда Романовна явно тянула время.
– Любой следак со стажем еще и психолог. Особенно нашей, старой закалки. Сейчас ребят натаскивают все больше на тестах и теориях, а в мое время, в отсутствие интернета и огромного потока информации, мы все больше работали с людьми.
Надежда Романовна прикрыла глаза:
– Он был человеком… высокой внутренней морали. Я о той морали, которая существует не напоказ, а живет внутри. Так вот, у отца в этом смысле была завышенная планка, настолько завышенная, что, как мне казалось, это мешало ему жить. Так было в работе, где он честно выслужил себе звание, но так и не сумел конвертировать свой опыт в деньги и нужные связи. В девяностых он, как и многие, пытался адаптироваться под новые правила игры. Еще в С-ре, будучи майором, вы сами наверняка помните, какая у честного майора милиции была зарплата, он занялся с одним сослуживцем бизнесом: создали охранную фирму, маленький ЧОП. Все деньги каким-то непостижимым образом оседали в карманах партнера, отец же, занимаясь вне службы кропотливой и неблагодарной работой, получал с этого предприятия копейки. На хлеб с маслом нам хватало, а икра доставалась его товарищу. Так не поверите, он еще долгое время старался обелить коллегу перед матерью, которая все пыталась ему втолковать, что его веселый и щедрый на мелкие – бабе цветы, детям мороженое – жесты приятель использует его задарма.
– Где сейчас этот товарищ, знаете?
– Много лет назад уехал в Израиль.
– Кого они охраняли, помните?
– Имен не помню, отец никогда не называл. Подозреваю, что были начинающие наглые бизнесмены той эпохи – романтизированные впоследствии кинематографом и книгами обычные бандиты. А мне было совсем не до этого: первые сигареты и первые мальчики были важнее семейных перипетий.
– Возможно, вы помните какое-то особенное событие тех времен, какую-то необычную реакцию вашей матери, связанную с работой отца.
Надежда Романовна, вытащив стик и тут же вставив в мундштук новый, задумалась.
– Нет… Помню, отец как-то запил почти на неделю. Уходил из дома рано утром, приходил поздно ночью, пьяный. – Она силилась вспомнить подробности, и ее лицо напряглось. – Мать как будто не особо психовала – у нее была своя работа в реанимации центральной городской больницы. А платили тогда очень мало… Зато те же бандиты – коммерсы или их жены – благодарили хорошо. Она старалась скрыть свой левый приработок от отца, врала, что дали премию. Покупала что-нибудь в дом или что-то из приличной одежды на рынках и в комиссионках.
– Кто за отцом ухаживал? Допустим, разогревал суп?
– Варвара Сергеевна, – хмыкнула «генералка», – я, будучи девочкой из приличной семьи: мама-врач, отец-офицер, потеряла девственность с парнем из обычной дворовой шпаны. Влюбилась, понимаете? Помните, какие мы дуры, когда нам семнадцать? Тот парень, его звонки или их отсутствие, поцелуи и обжимания – только это занимало мое сознание. А отец… он всегда, в любом состоянии был самостоятельным, а еще эмоционально отстраненным. Не столько от матери, – добавила она, подумав, – а от меня. Думаю, таким образом он защищал меня от сермяжной правды своей жизни. Другой жизни у него толком не было. Выходные – один‐два раза в месяц, на праздники часто выпадало дежурство.
– Понимаю… – мягко подкрадывалась поближе Самоварова. – Как же тогда вы можете объяснить его высокую, как вы выразились, внутреннюю мораль и походы с проститутками на квартиру к родной дочери? Он что, так сильно изменился со временем?