Полина Елизарова – Собачий рай (страница 36)

– Не знаю. У одного из них в руках была клетка, а у другого на ногах ботинки – пятнистые, высокие и с грязной подошвой.

– Понятно, – вздохнула сука, и в ее зрачках мелькнула тихая ярость. – Это стрелки. Забирают у глупых доверчивых людей таких, как ты, – молодых и резвых. А потом устраивают за деньги бои или стрельбу по живым мишеням.

– Это как? – ни слова не понял Лаврентий.

– Как?! – хмыкнула сука. – Отправляют таких, как ты, на верную смерть!

– Да. Они пахли смертью.

– Ты уже знаешь, как пахнет смерть? – удивилась она.

– Когда пришел в этот мир, я увидел, как из-под большой собаки сочилась большая лужа крови, а потом, успев лизнуть меня и брата, она перестала двигаться и дышать. Бабулька, хозяйка старого дома, тоже пахнет смертью, но еще немного жизнью, а еще клопами и травами, что растут у нее в саду. Она притащила меня на веревке на остановку и отдала молодой – та пахла сладким потом и слезами своих фантазий. А потом молодая решила меня отдать тем двоим. Она хорошая, но несчастная.

– Понятно, поэт, – усмехнулась сука. – Молодой был нужен не ты, а кобель на двух ногах.

Лаврентий, задумчиво наклонив морду набок, сделал вид, что понял смысл этой фразы.

– Ладно… Можешь остаться до утра. Потом уходи. В парке, у ресторана «Батый», нашего брата охрана жалеет. Но там конкуренция. Ты дерзкий, и, если сможешь влиться в стаю Хромого, жратва тебе обеспечена. Когда у двуногих свадьбы или праздники – сыт будешь до икоты. Место это найдешь сам, не промахнешься – там круглый год пахнет синтетическими цветами от двуногих сук и истерично выброшенными на ветер деньгами двуногих кобелей.

– А почему ты сама не там, поэтесса?

Хозяйка лаза на миг опешила, потом снова издала похожий на перелив ржавого колокольчика звук.

– Старая стала, да и с Хромым не особо дружу.

Глаза суки стали грустными.

Лаврентий снова сделал вид, что все понял.

– Меня зовут Тиграна, – сказала сука. – И когда-то весь этот город был моим… А может быть, то были только фантазии, – зажмурив на миг глаза, добавила она. – Ладно, – встав на худые облезлые лапы, она выгнула дугой затекшую спину. – Где-то у входа слева вроде зарыта кость. Лапы у тебя крепкие, будешь хорошо рыть – найдешь. А завтра вали. Нам тут самим дышать нечем.

Изумленный Лаврентий хотел расспросить Тиграну еще о многом, но тут со стороны лаза послышалось движение.

– Похоже, поэт, ты сегодня без еды, – подвинулась ближе к дощатой стене Тиграна. – Ложись рядом и не пикай. Чужих здесь сильно не любят.

Сначала в лаз заполз темный, некрупный и уже немолодой пес с грязными проплешинами на боках. Завидев Лаврентия, он издал грозный рык, но Тиграна, положив иссохшую лапу на голову непрошеного гостя, мотнула мордой:

– Отставить, Рамзес. Это мой троюродный племянник. Он побудет здесь до утра.

Кобель, недобро сверкнув усталыми глазами, занял место невдалеке и справа от Тиграны и, улегшись, тут же принялся вылизывать свои проплешины длинным мясистым языком.

Следом за Рамзесом появился худой низкорослый чернявый кобелек с крупным торсом, короткими ногами и почти квадратной мордой – похоже, он был породистым. Когда Лаврентий бегал в саду у забора, он нередко видел проходящих на поводках кичливых сородичей – этот был похож на одного из них, часто гулявшего по утрам со своим хозяином вдоль по улице и почему-то обожавшего гадить у бабкиного забора. На шее у коротколапого был тоненький, истертый временем кожаный ошейник.

Не обратив ни малейшего внимания на Лаврентия, он улегся в левом углу. Судя по лоснящейся морде и набрякшим, слипавшимся векам, он был сытым и уставшим.

– Это Гордей, – шепнула Тиграна. – С ним не спорь, задерет.

Не смея лишний раз пошевельнуться, чтобы не привлечь к себе внимание суровых ребят, Лаврентий было уложил голову на лапы и собрался наконец заснуть, но вдруг послышалась пленительная музыка.

Разрывая сырой, спертый соленый воздух, она радостно и пугающе заиграла у него внутри.

Он приподнял голову и увидел, как в лаз, едва касаясь лапами земли, вошла стройная рыженькая, с шелковистой шерстью и узкой лисьей мордой молодая сука.

Лаврентий мог бы поклясться всеми бабочками мира, что еще ни разу в жизни не видел никого красивее.

Ее звали Лапушка.

14

В человеке есть сила, которая во сто крат мощнее самого крепкого разума.

Как разум ни тренируй, как ни закаляй его в суровых реалиях жизни, в самый неожиданный момент эта феноменальная сила, вырвавшаяся из клетки, возьмет над разумом верх.

Человека, как волка на запах мяса, тянет к тому, что должно было принадлежать ему, но по каким-то причинам не досталось.

Эту простую мысль при задержании высказала Полякову двадцатилетняя убийца, дочь спекулянта и вора.

Было это в начале девяностых, когда исчезли, как и не было их никогда, подтянутые комсомольцы, а на смену им пришли юные черти – беспринципные и жадные до материального мальчишки и девчонки «потерянного поколения», чье становление пришлось на годы танцев на костях бывшей Империи.

Двадцатилетняя девушка – в прошлом известная в городе малолетняя наркоманка и шлюха – во время ссоры заколола ножом собственного мужа, молодого ученого из хорошей семьи.

Отец той девушки был сыном советского генерала и румяной, скорой на слезы домохозяйки.

Юность генеральского сына – будущего маргинала – пришлась на конец шестидесятых – начало семидесятых, время расцвета фарцы, подпольных пластинок и подпольных миллионеров. Затянувшийся пубертатный конфликт с отцом-генералом толкнул молодого студента в нехорошую компанию. За хранение и перепродажу валюты он получил семь лет колонии.

Выйдя из тюрьмы и не найдя себе места в обществе, он взялся торговать краденым, тунеядствовал и презирал власть, лишившую его из-за каких-то пары тысяч долларов лучших лет жизни.

Пока мать девушки, ослабленная долгим одиночеством, спивалась рядом с ее отцом, юная красотка, перепробовав всю окрестную шпану, неожиданно остановила свой выбор на перспективном и чистеньком «ботане».

Когда Поляков вез убийцу в автозаке на допрос, он задал ей всего один клокотавший в нем вопрос – зачем она, циничная не по годам, жестокая сучка, вышла замуж не за бандита, а за столь неподходящего ей по ментальности парня.

Подняв на него ошалевшие, с черными кругами от туши, притягивающие своей опасной силой глаза, она ответила:

– Потому что я, выросшая на обочине общества, всем существом тянулась к тому, что должно было принадлежать мне по судьбе. Если бы отцу тогда дали условно, у меня была бы другая жизнь, от нас с матерью не отвернулись бы родные дед и бабка, я читала бы хорошие книги, а не мыла с матерью в подъездах полы, поступила бы в вуз и встретила такого, как мой Леша. Только я была бы другой – той, которой и должна была стать».

Той девке дали десять лет.

И вот теперь, спустя почти три десятилетия, глядя, как Агата – оставившая в катране, как плащ, свой опереточный образ, ставшая естественной и легкой в движениях, выйдя из калитки Швыдковского, спешит по дороге к его припаркованной у леса машине, Поляков вспомнил тот давнишний разговор и понял, что для него Агата.

Чем-то неуловимым, но верным она была похожа на девушку из его юности.

Взметнувшимся вихрем за несколько секунд пронеслось в памяти то, что он, казалось, почти забыл…

…Лена работала секретарем в С-м университете, где Поляков учился на инженера.

Она не была красавицей, но за ней волочились многие.

Привлекали ее открытая улыбка, еще подростковое, угловатое и нежное очарование мимики, непосредственность суждений и реакций и, конечно, красивый, удлиненный, обрамленный ресницами с комочками туши, разрез глаз.

На первом курсе он крепко влюбился и постоянно придумывал повод для визитов в канцелярию декана.

Отец Полякова, прапорщик, служивший завхозом в местном стройбате, мыслил и действовал в устойчивой в Советском Союзе парадигме кумовства. Он помогал университету краской и стройматериалами, тем самым добиваясь для сына особого положения. С деканом отец познакомился еще в июне, перед зачислением Полякова в универ.

Роман ненавидел дни, когда отец появлялся в универе – молодцеватый, подтянутый, до тошноты провинциальный: всегда в наутюженной рубашке, тщательно заправленной в брюки, туго схваченные ремнем.

Декан, как и отец, был осторожно жуликоват – ища выгоду, не забывал оглядываться по сторонам. Но держались оба подобно князькам – на их лицах камнем застыла печать превосходства, а рубленые фразы были исполнены категоричных суждений и плоских, в адрес молодежи, шуток.

Расслабляться отец умел лишь по праздникам – в компании друзей-вояк и их шумливых и пошловатых, как фарфоровые кошки, жен.

После пары рюмок тугое лицо отца разглаживалось, из него вдруг отчетливо начинал проглядывать другой человек – бравый, великодушный кавалерист с шашкой наголо: освободитель баб и детей, балагур и боец, каким был когда-то уже его отец, служивший в красной кавалерии.

В остальные же бесконечные, слипшиеся в одно серое пятно дни Роман видел в доме агрессора, так или иначе добивавшегося от домашних – сына и жены – подчинения. Мать отчитывалась о каждой копейке, суп и дежурная рюмка водки должны были быть строго определенной температуры, кровать в комнате Романа всегда тщательно заправленной, а оценки в дневнике не ниже четверки. Он почти не интересовался друзьями и личной жизнью сына, зато любил прицепиться с каким-нибудь риторическим вопросом и, услышав иное мнение, тут же выходил из себя.