Полина Елизарова – Собачий рай (страница 37)
Лет до четырнадцати отец был для Романа почти богом – хоть недобрым и грешным, но всемогущим и неуязвимым: отец даже с тяжелого похмелья брал в руки гантели, а позже, бросая суровый взгляд в большое коридорное зеркало, тщательно приглаживал на себе китель.
Когда мечты Романа о противоположном поле опустились из заоблачных мальчуковых фантазий на землю, он разглядел в отношениях отца и матери то, что стало его болезненно задевать: отцовские придирки и грубость, часто граничащую с хамством, безысходную обиду и слезы в материных глазах…
И начал отца ненавидеть.
Боясь в себе этого нового, неправильного чувства, он уже сам, старательно минимизируя любой контакт с отцом, укреплял между ними невидимую стену.
Тем не менее он продолжал относиться к отцу как к богу: дабы не допускать напрасных конфликтов, Роман старался выполнять его просьбы и, хоть и сопротивлялся внутренне, прислушивался к настойчивым отцовым рекомендациям.
Окончив школу с двумя четверками, Роман поступил в университет ради военной кафедры. Отец не хотел, чтобы сын, неприспособленный к армии, тщедушный, цитирующий наизусть стихи, повторил его путь.
Влюбившись в секретаршу Лену, Роман ощущал себя так, словно вокруг него вновь, как в далеких детских фантазиях, образовалось легкое, невесомое облако. Вот только в это облако уже можно было шагнуть наяву.
Щекочущее, сладкое чувство к смешливой девчонке скрашивало монотонность и скуку учебных будней, холодную камерность родного дома.
Весь первый курс он таскал ей шоколадные конфеты, взятые из дома и рассованные по карманам, травил свежие анекдоты и шепотом высмеивал напыщенного декана, а на Восьмое марта «от лица группы» даже осмелился принести цветы.
Сам не зная почему, он хотел дождаться апреля, чтобы пригласить ее в кино. Влажными бессонными ночами Роман то прикусывал уголок подушки, представив себе ее отказ, то парил вне собственного тела, уверив себя в том, что, растянув в удивленной улыбке рот, она примет приглашение.
Девки у него – смазливого и преуспевавшего не только в учебе, но и уже по части выпивки, – конечно, были, но разве быстрый, сугубо физиологичный трах в чужой ванной комнате с грубоватой пэтэушницей можно назвать отношениями?!
За пару дней до Дня космонавтики, когда под ногами уже весело пузырились лужи и в них, как кораблики, плавали фантики, а институтские девчонки переоделись в легкие, демонстрирующие все изгибы женского тела синтетические курточки и плащи, он выхватил из рук кассирши в билетной кассе два белых прямоугольника, обещавших ему начало чего-то нового и неизведанного…
О великой любви длиною в жизнь он, в силу возраста, тогда не помышлял, зато предвкушал звенящий трамваями и капелью, дурманный поцелуями и щекотавший горячие губы тающим в июньском солнце эскимо красивый тайный роман.
Перед тем как вернуться в университет и зайти в канцелярию к обычно засиживавшейся до вечера Лене, Роман побежал домой – прохудившиеся за зиму ботинки успели промокнуть, подмокла от пота и рубашка.
Зная, что отец и мать придут не раньше шести, он планировал стащить с верхней полки шкафа отцовские парадные ботинки и пойти в них в кино, а ночью прошмыгнуть незаметно в свою комнату и, когда родоки уйдут на работу, привести ботинки в порядок и вернуть на место.
Преисполненный радостной дерзости, он перескакивал через ступеньки и думал о том, что, даже если Лена откажет, его предложение в любом случае станет шагом к сближению – не сможет или не захочет сегодня, он одолеет ее тем, что каждый день будет покупать билеты в кино.
Провернув ключ в замке, ворвался в квартиру.
Дверь в его комнату оказалась плотно закрытой.
Не различая звуков, он чувствовал кожей: там, в его личном пространстве, кто-то есть.
Забежав на кухню, выдвинув ящик и схватив материн тесак для шинковки капусты, метнулся обратно к двери.
На смятом сером покрывале, приминая кого-то телом, лежал голый, в застиранных черных носках, отец.
Увидев Романа, ничуть не стесняясь своей наготы, он подтянулся на руках, встал и, расправив мускулистое тело, словно вырос до потолка.
– Ты че? Почему не на факультативе? – спросил обыденно и как-то слишком громко.
На смятом покрывале узкой кровати, прикрывая грудь и живот подушкой, лежала Лена.
Ее застывшее лицо пылало от стыда.
Поляков помнил два ощущения – дикий прилив крови к паху и гнев, столь яростный, что все его конечности под властью этой силы будто онемели.
– Ты че, дурачок? Думал, здесь вор? – Отец нагнулся и взял с пола трусы.
Роман кивнул.
Посмотрев на него долгим, слегка опасливым взглядом, отец подошел, разжал руку сына и вытащил из нее тесак.
– Выйди и дай нам одеться. Хочешь поговорить – у меня есть полчаса. Подожди на кухне.
На кухню Роман не пошел.
На ватных ногах медленно спустился по лестнице и, выйдя из подъезда, пошел от дома прочь.
Очнулся под утро в чужой грязной постели – один из сокурсников пустил его к себе в общежитие. Вспомнил, как, растирая сопли и давя проступавшие какой-то сладкой и крепкой жижей слезы, всю ночь лапал прыщавую, носатую, исчезнувшую под утро девицу.
Матери он не сказал ни слова.
Разговор с отцом состоялся только Первого мая, в необычайно холодный в том году день. Вояки из части, грея себя водкой и телогрейками, устроили возле стоявшего на отшибе домика медсанчасти пикник.
Выпив, отец отвел Романа на перекур.
– Такое, сынок, бывает, – сплюнув в сторону сказал он. – Помни: жена для мужика – святое. А девки – как песня: вроде и жить без нее можно, да только, бывает, грустно.
В ответ на слова отца пропитанный гарью ветер подхватил и донес нестройный хор голосов:
Роман узнал в хоре поющих, игнорирующих мелкий, колючий дождь, хмельной голос матери.
Агата открыла дверцу.
Дохнуло пудрой и прохладным апрельским ветром.
– Роман Аркадьевич, – не став садиться, нагнулась она над сиденьем, – нам надо поговорить. Ты должен понимать, я пришла не на свидание, я лишь хочу обозначить: между нами ничего нет и быть не может. Я не жалею, но это была случайность. Я…
Он перегнулся через пассажирское сиденье и схватил ее за руку:
– Не слишком ли много «я»?
Обернувшись на пустую дорогу поселка, она, поддавшись его напору, села в машину.
– Роман Аркадьевич… я…
Он закрыл ее скверный рот горячим поцелуем.
15
– Сереж, одного не понимаю: зачем убийце, перед тем как выстрелить, нужно было его избивать? Отнюдь не кулаком… При осмотре трупа я определила, что удары наносились тяжелым предметом, не исключено, что найденным в бане молотком, серия довольно сильных ударов с близкого расстояния. На молотке, если верить дочери Полякова, остались только отпечатки покойного. А если били в перчатках? Выходит, пытали. Значит, он знал что-то, что нужно было убийце. Дело явно в его прошлом. Дочь призналась: в последние годы покойный путался с проститутками, но делал это аккуратно. Уверена, он не стал бы ни с кем из них сближаться, тем более – откровенничать… И еще: я нашла в его столе блокнот, на который официалы, похоже, не обратили внимания. Подозреваю, что покойный по субботам играл. Человек его поколения и его склада характера, скорее всего, будет играть преферанс.
Выпалив последнюю фразу, Варвара Сергеевна удивилась сказанному – она была даже немногим старше покойного, но по-прежнему не ощущала своего возраста. Он напоминал о себе лишь изредка – в основном в таких вынужденных, ворвавшихся в жизнь обстоятельствах, реже – из-за состояния здоровья.
Но в данном случае ментальная (как она не любила это нынешнее слово-фетиш!) близость к покойному играла ей на руку – понять человека одной с тобой эпохи проще, чем представителя другого поколения.
– Варь, напомню, тебе поставлена другая задача: восстановить картину его жизни, а не искать в обход следствия убийцу. Свяжись с его бывшим коллегой, Тушинским. Я уже выслал тебе его скайп.
Никитин нажал отбой.
Скрипнула и распахнулась дверь дома.
На террасе показался заспанный доктор.
– Господи, ты хоть что-нибудь ела? – поморщился он, взглянув на клубившееся под потолком сизое облако, затем перевел взгляд на чашку кофе, стоявшую на перилах террасы.
– Да, яблоко надкусила, – натужно улыбнулась она.
Вечером, после того как Жора, получив очередную порцию сказки про Лаврентия, уснул, она приняла душ и попыталась немного почитать под мирное сопение рано заснувшего доктора.
Фантазии модного писателя-пророка о грядущем чипованном мире не усваивались сознанием, все мысли крутились вокруг покойного генерала.
Промаявшись почти до рассвета, Варвара Сергеевна теперь представляла себе все, что знала и видела: встречу с убитым, его взгляд, слова, интонацию голоса, выражение лица, одежду. Она бродила вместе с ним по опустевшему дому, садилась в кабинете в его кресло, залезала в ящики стола, доставала блокнот с пометками и коробку с цветными карандашами. Спускалась в подвал, открывала сейф и гладила ствол исчезнувшего ружья.
Лежала на супружеской кровати – то на стороне Марты, где с тумбочки то ли вопросом, то ли укором глядела на нее Божья Матерь, то на стороне генерала – у окна, рядом с пустой тумбочкой, в ящичке которой нашлись только пачка нормализующих давление таблеток и шариковая ручка.