Полина Елизарова – Собачий рай (страница 33)
Спустя время, узнав от сородичей, как все устроено в мире людей, он понял, что, не имея личной коммуникации, те, кто искренне желал помочь собакам, не могли проверить на бескорыстие и доброе сердце всех подряд – в большом мире давно царило виртуальное, а не реальное пространство.
Девушке эти двое тоже не понравились.
Когда они приблизились, она прижала Лаврентия к своей застиранной футболке с забиякой-девочкой на груди, озорно высунувшей язык. Слегка задыхаясь, она что-то сбивчиво говорила, а нехорошая парочка активно убеждала ее, что со щенком, из которого вскоре вырастет большая овчарка и загадит всю квартиру, все будет «чики-поки».
Девушка чуть не душила его в своих пугливых, еще не знавших мужской ласки объятиях, и тогда Лаврентий сделал единственно возможное – грозно рыкнув напоследок, вырвался из ее рук и побежал по улице прочь.
За ним никто не гнался. В городе магнолий, испепеляющей жары, шашлыков и радужной пыли, бездомных и похожих на овчарок щенков с каждым летним днем становилось все больше.
Он бежал в сторону моря, которого никогда не видел. Он даже не знал, что оно существует, просто бежал наугад, чувствуя, что вскоре именно там, на противоположной от Сиреневой и Прибрежной улиц стороне, найдет что-то такое, что поможет ему выжить.
11
Агата, сидевшая в компании шумных подруг и как-то слишком безудержно и нервно хохотавшая, вернувшись из дамской комнаты, наконец заметила сгорбившегося над чашкой кофе Полякова.
Усевшись на свое место с краю небольшого, заставленного тарелками с едой, стаканами и рюмками стола, она принялась разглаживать на икрах чулки, коварные стрелки которых успели сбиться с линии.
Оставив чулки в покое и делая вид, будто внимательно слушает одну из подруг – самую говорливую в этой женской компании, – Агата принялась разглаживать на коленях зеленое шелковое платье, в котором была в прошедшую субботу в катране.
Поляков понял: она надела это платье для него.
А еще он был уверен в том, что в какой-то другой своей жизни она носила джинсы и бесформенные мешковатые платья.
«Какая все-таки чушь эта жизнь», – думал он, глядя, как Агата, украдкой поглядывая на него, выпила залпом рюмку текилы и снова вступила в оживленный разговор.
Разряженные, в коротеньких юбках или обтягивающих лосинах, ярко накрашенные девушки без возраста отчаянно кокетничали с официантами, без зазрения совести и без явной цели строили глазки почти всем проходившим мимо столика самцам, а затем громко и дерзко хохотали им вслед.
В те минуты, когда ненадолго затихала музыка эпохи девяностых – сегодня в этом заведении, как понял Поляков, был «тематический» вечер, – до его уха доносились обрывки разговоров.
Девицы без малейшего стыда громко обсуждали не только последние новости, но и сексуальные связи – как чужие, так и свои.
Не стесняясь в выражениях, говорили про пенисы и влагалища, вибраторы и оргазмы.
Агата заливисто смеялась, но о себе ничего «такого» не рассказывала, понимала, что он ее слышит.
Генерал сидел и с обреченным, сосущим душу удивлением думал о том, что буквально каких-то пару-тройку десятков весен назад подобное бесстыдство могли себе позволить лишь уличные проститутки, именно уличные – даже ресторанные, коих он перевидал когда-то немало, были поскромнее.
Но эти женщины ими не были.
Они были просто женщинами.
Обычными женщинами нового времени.
Как смог он догадаться по обрывкам фраз, все они где-то работали, их жизни были наполнены разнообразными событиями, заботой о воспитании детей, хлопотами о стареющих, боящихся ковида родителях и… сексом.
То, ради чего раньше люди мучились годами, скрывались в чужих квартирах от общественности или законных супругов и вздрагивали от каждого шороха за дверью; то, ради чего мужчины, преодолевая немыслимые препятствия, добивались женщин, сходили с ума и бросали, пусть изредка, семьи, оказалось так необратимо, так глупо обесценено.
Поляков даже рядом с пьяной и унижавшей его Мартой никогда себя не чувствовал таким жалким, старым, смешным и ненужным, как в эти бесконечные, пропитанные чужим безудержным смехом минуты.
И в какой-то неверный миг он почувствовал, как из самого нутра начал подниматься, набирая дьявольскую, невероятную силу, его верный спутник – гнев.
Напитавшись забытой, ревущей музыкой девяностых, пресыщенный зазывным женским смехом, запахами с кухни, шампанским, водкой и коктейлями в бокалах гостей, он восстал и заслонил собою все, даже образ Марты, переживавшей очередной гипертонический криз.
Едва дождавшись, когда заиграет медленная песня, Поляков, оставив на столе деньги за так и не выпитый кофе, вскочил и, двигаясь как робот, подошел к столику девушек.
– Потанцуем? – нагнувшись, прихватил он Агату за локоть.
Хохотушки, разом утихнув, внимательно и напряженно наблюдали за сценой.
Агата, подобно пушинке, не встала, но взлетела со стула, вложила теплую влажную ладошку в его обветренную от работы на участке ладонь, прижалась к нему острым бедром и уже сама тащила его на танцпол, где вяло перетаптывалась какая-то возрастная, серьезно подвыпившая пара и две девицы, похожие на лесбиянок.
– Пошли отсюда! – впитывая в себя аромат ее пудровых духов, бредил он наяву.
Она прижималась щекой к его плечу, щекотала шею волосами и упрямо не желала глядеть ему в глаза.
Прошла секунда-другая, пространство вокруг расширилось, время сошло с ума, и вот они уже выскочили из ресторана, и он, не ведая, что творит, тащил ее куда-то в первую попавшуюся, подальше от шумного заведения, темную апрельскую подворотню.
Прохожих не было, или они их просто не замечали.
Агата, опасно послушная и до одурения красивая, стояла, опираясь руками о серые, почерневшие от времени и дождей кирпичики, к нему спиной.
В те минуты он видел перед собой только ее спину – гибкую и очень сильную, а иногда, когда она выскальзывала и поворачивалась к нему лицом, ее алый рот.
В эти секунды он хотел одного – умереть.
Не от привычной муки бытия, а от сладости, от невозможного счастья, которым она щедро с ним делилась.
После они о чем-то говорили.
Позже он отрывками вспомнил, что просил ее не возвращаться к подругам, а вызвать такси и ехать домой.
Она то истерично хохотала, то грубила, подтирала потекшие черной краской глаза и ласково трепала его то по подбородку, то по шее.
В конце концов, так ничего и не сказав ему по поводу произошедшего в подворотне, она отыскала свободное, стоявшее у обочины такси.
Он хотел верить, что она уехала домой, где ее ждал ребенок неизвестного возраста и пола.
Когда Поляков, обтерев в прихожей лицо, руки и шею антисептиком, вошел в спальню, Марта уже крепко спала.
Он, конечно, помнил: в начале десятого она написала, что выпила снотворное, потому что с утра была на длинной, по пересадке печени, операции.
12
На осмотр генеральской бани Варвара Сергеевна отправилась вскоре после того, как на дачу приехал доктор.
Сначала он завел с ней очередной малоприятный разговор о Жориной матери, но, едва Самоварова вновь распсиховалась, пошел на попятную и предложил приготовить совместно с мальчиком обед.
Она объявила мужу, что волею случая получила заказ, связанный с убийством соседа, и вкратце рассказала, что именно произошло.
Доктор новостям не обрадовался.
– Не лучше ли было определиться: либо ты сидишь здесь с чужим ребенком, либо работаешь, выполняя прихоть… э… странный заказ серьезно травмированной одинокой женщины… – вытаскивая из пакетов продукты с рынка, резюмировал он.
Варвара Сергеевна, подавляя негодование, выскочила из кухни и приоткрыла входную дверь.
Поздоровавшись минутами ранее с доктором, Жора, тушуясь, ушел в сад.
Он продолжал лежать в шезлонге, делая вид, что читает книгу.
Самоварова глубоко подышала в коридоре и вернулась на кухню.
– Так сложились обстоятельства… Валера, повторяю, я не могу бросить этого ребенка на произвол судьбы. Когда вернется его мать, я не знаю. А заказ… заказ не только хорошо оплачивается клиентом, но и вызывает у меня интерес: я видела покойного накануне его гибели.
– Гибели? – удивился Валера. – Ты же сказала, его убили.
– Я сказала, что была понятой на месте преступления. Не путайся, пожалуйста, в определениях. Убийство требует доказательств.
– Видимо, пуля в груди – недостаточно веское доказательство, – угрюмо хмыкнул доктор. – На мой взгляд, сейчас тебе особенно неразумно связываться с подобным делом.
– Зато почти полное отсутствие эмпатии с твоей стороны, видимо, доказывает, что ты тоже, как и большинство вокруг, живешь в чу́дном новом мире, где раздутое эго и куча психологических терминов напрочь затмили все остальное – пусть неразумное, но человеческое, – парировала Самоварова.
– Слушай, – вытащив из пакета хрустящий багет, доктор небрежно бросил его на стол, – как только ты привела в дом этого ребенка, тебя будто подменили. Не прошло и трех дней, как все твои интересы свелись не к собственной семье, а к чужим проблемам.
– А разве ты зарабатываешь деньги не благодаря чужим проблемам? – не сдержала она едкой иронии.
– По крайней мере, я этих проблем не ищу. Это моя работа, – отбивался доктор.
– Валер… по-вто-ря-ю: если тебя напрягает присутствие в твоем доме чужого ребенка, мы… мы можем на какое-то время снять угол у соседей. За эти дни я успела сдружиться с одной очаровательной и гостеприимной семьей.