Полина Елизарова – Собачий рай (страница 24)
Хозяин катрана, берущий с игроков за членство по тридцать тысяч в месяц, а еще получавший с выигрыша каждого по десять процентов, гнусавя и раздражающе напевал себе под нос какую-то арию.
Оставшиеся на столе деньги (свою долю он, как обычно, после подсчета пули без всякого стеснения тут же вытащил из стопки и положил в карман брюк) Швыдсковский, еще раз внимательно изучив щедро исчерченный линиями и цифрами лист, раздал, согласно выигрышам, остальным.
Поляков выиграл меньше всех – всего двенадцать тысяч.
– Агата Дмитриевна, – перестав наконец петь, слащаво заверещал Швыдковский, – вам вызвать такси?
И тут Поляков сделал страшную глупость – предложил подвезти Агату, причем предложил не ей – Швыдковскому, а скорее всего – всегда сидевшему здесь в углу под проектором и не спускавшему с игроков глаз черту.
Его решение было продиктовано вовсе не офицерским, похороненным еще в С-ре (как в припадках злости выкрикивала интуитивная Марта) кодексом чести, а скорее нежеланием ехать к подвыпившей жене.
Поляков надеялся, что к тому моменту, когда он появится в доме, ее всегда ненатурально счастливые и устаревшие, как изношенные платья, подружки уедут, и она уже будет спать.
– Лучше вызвать такси, – поглядела на экран проектора Агата.
Вестерн с Грегори Пеком давно закончился, теперь в беззвучном режиме катран украшал эстетский «Завтрак у Тиффани» с Одри Хепберн.
– Что же вы отказываетесь от услуг генерала? – глядя на наручные часы, устало паясничал Швыдковский.
– Не хочу быть обузой.
– Собирайтесь! – Поляков подошел к рогатой вешалке, снял и подал Агате ее легкий светлый плащ. – У меня поздняя встреча с товарищем, нужно чем-то занять время, – соврал он и тут же возненавидел себя за то, что как будто перед кем-то оправдывался.
Она жила в городе, и в этот уже поздний субботний час пробок на дорогах почти не было.
Поляков, устав смотреть вперед, на длинном светофоре размял затекшую еще за долгой игрой шею и покосился на притихшую на пассажирском сиденье Агату.
Она сидела в неудобной позе – вжавшись вытянутой, как у балерины, спиной в сиденье и сложив крест-накрест руки на груди.
Юбка, выглядывавшая из-под наспех застегнутого на несколько верхних пуговиц плаща, чуть задралась, и Поляков в свете фар разглядел ее колени – худые и острые, утянутые черным капроном.
– Вы несчастливый человек, – зачем-то сказал Поляков и тут же понял, что совершил вторую за этот вечер глупость.
Агата посмотрела на него в упор – коротко и зло:
– С чего вы так решили? – Она отвернулась к окну, и он краем глаза разглядел ее ухо – слишком маленькое, слишком нежное, с воткнутой в мочку пусетой – вероятно, стекляшкой, под изумруд.
– Это очевидно. Вас никто особо не ждет.
– У вас что, все, кто не сидит сейчас на кухне с борщом в ожидании мужа и не вытирает сопли орущим детям, несчастны? – отвернув от окна голову и глядя вперед, на дорогу, скалилась она. – Будьте покойны – ваш патриархальный поезд давно ушел! Вы и вам подобные зануды‐домострои уже никому не интересны настолько, что это даже не обидно, это… Это просто смешно, вас слушать! – с неожиданно прорвавшейся ненавистью говорила она.
Поляков хорошо чувствовал: она едва себя сдерживает, чтобы не перейти на крик.
Он снова вспомнил Марту и почувствовал привычное – как из самой его глубины, откуда-то из желудка, из того крошечного места, где желудок вот уже много лет разъедала язва, начала подниматься волна глухой, безвыходной, ответной ненависти.
– Я и мне подобные, – криво усмехнулся он, – уж поверьте, не нуждаемся в оценках… – Он чуть было не добавил: «таких, как вы, наглых и глупых баб».
Светофор наконец зажегся зеленым.
Поляков с силой вдавил педаль газа.
– Вы думаете, я не видела, как вы весь вечер меня презирали? – словно заглянула в поток его мыслей Агата. – У таких рудиментов, как вы, женщины делятся на два типа: на мясо для удовлетворения похоти и обслугу, которая за харчи, недорогую кредитную машину и букетик чахлых роз по праздникам все еще готовы терпеть ваш тупизм, дремучесть взглядов и махровый эгоизм.
– Теперь уже на три типа, – продолжал усмехаться Поляков. – У меня есть дочь примерно вашего возраста. А вы, кстати, всегда так странно одеваетесь? – Он намеренно задержал взгляд на ретросумочке, лежавшей у нее на коленях. – Или вы до игры ходили на фотоссесию?
– Бедная женщина! – пропустила она его последний вопрос. – Наверняка вы заставили ее выйти замуж за какого-нибудь подобного вам пресного и толстокожего вояку или силовика.
– Вы что-то обо мне знаете?
Сердце его заколотилось сильнее, и он боялся одного – что чертова Агата услышит этот стук.
– Слава богу, нет. Но от вас за версту разит казармой и крематорием.
– Я православный, – пытаясь говорить обезличенным тоном, пожал плечами Поляков. – Так что планирую лечь в гроб. А насчет дочери вы ошиблись – она, в отличие от вас, наскребшей где-то деньги в иллюзорной надежде выиграть у серьезных игроков, далеко не бедна. Моя дочь начальник отдела в крупной госкорпорации. Ее белой зарплаты хватает на хорошую, и не в кредит, машину, – забалтывал он удары сердца.
Вытащив из сумочки айкос, Агата, даже не спросив разрешения, приоткрыла окно и закурила.
Какое-то время ехали молча.
– Зарабатываю немного, – глядя в окно, наконец прервала паузу девушка. – Так получилось, что я всего-навсего визажист, зато с высшим образованием, – болезненно поморщилась она. – А деньги на игру не наскребла, как вы выразились, а… накопила, с утра до ночи бегая по клиенткам.
Поляков ощутил секундную неловкость.
– Если деньги достаются нелегко, зачем ими рисковать?
– А зачем жить? – тут же поставила его в тупик простым вопросом Агата. – Ведь не только для того, чтобы подтирать детям сопли и копить на кредитную машину! Ну… или с утра до вечера просиживать юбку в офисе с кондиционером, зарабатывать и понимать, что жизнь проходит мимо.
– Кроме игры в карты с чужими циничными мужиками есть еще масса способов получить адреналин.
– Да-да. Теперь, вместо трех некогда знаменитых «ка» немецкой женщины – «Kinder, Kirche, Küche» – образовались три новых, бесполых и актуальных «эс» – спорт, самореализация и секс.
Последнее слово, вновь болезненно усмехнувшись, она подчеркнула особо.
– Именно, – выдавил из себя подобие улыбки Поляков. Вот уже три месяца, как он, из-за постоянных истерик и недомоганий Марты, не покупал себе проституток. – А мужа-то, я так понимаю, у вас нет!
– Почему же? Есть. И даже ребенок, представьте, есть.
Поляков не захотел развивать эту тему – какое ему, в конце концов, дело до личной жизни этой не первой свежести эмансипированной девицы?
В салоне едва слышно пела Пугачева забытую песню о трех счастливых днях.
Покрутив на панели черный кружок, он сменил радиостанцию, подумав о том, что в тот год, когда эта песня стала хитом, этой скандальной девки, возможно, еще не было на свете.
Попав на какой-то джаз, он чуть прибавил громкость.
Жила она в отдаленном от центра районе, в старой, сталинской постройки многоподъездной пятиэтажке с арочными, с лепниной, проходами.
Поляков, чертыхаясь про себя, с трудом припарковался на дорожке, с двух сторон которой жались впритирку друг к дружке брошенные на ночь жильцами дома машины.
Перед тем как проститься, Агата вдруг вся разом как-то вытянулась и подобралась, словно хотела не выйти, а, коснувшись ногами земли, вылететь вон.
– Увидимся у Швыдковского в следующую субботу, – приоткрыв дверцу, с вызовом сказала она.
А затем действительно не вышла – а, подобно пушинке, выпорхнула из его не новой, но не кредитной машины, подаренной дочерью на день рождения четыре года назад.
Он хотел поскорее тронуться, но совершил третью за этот вечер глупость – принялся глядеть в ее удаляющуюся тонкую и хрупкую и вместе с тем казавшуюся очень сильной из-за хорошей осанки спину.
А она, успев сделать несколько невесомых шагов по направлению к подъезду, остановилась и оглянулась.
Поймав сквозь стекло его взгляд, развернулась и полетела обратно.
Он зашарил взглядом по опустевшему сиденью в тщетной надежде отыскать, что же она могла забыть.
Распахнулась дверца, и в салон авто, успевшего пропитаться пудровыми духами, ворвался прохладный, пьянящий запах апреля.
– Если будет на то желание, договорим о жизни в ближайший четверг. Улица Гарибальди, дом N, после семи вечера.
Поляков неопределенно кивнул, спрятал голову в плечи и выжал педаль газа.
На ближайшем светофоре здоровенный парень в черной синтетической куртке и трениках, двигаясь по пешеходному переходу, тащил под локоть упиравшуюся худенькую низкорослую девчушку. Девчушка пыталась укусить парня за плечо, он же, глядя перед собой, уворачивался, а как только они пересекли проезжую часть, остановился и дал ей, наотмашь, затрещину.
«И ничего-то в Средневековье не меняется», – отозвалось в голове Полякова тягучим голосом Марты.
Рука потянулась к черному кружку на панели и начала его машинально, по часовой стрелке, вращать.
– «Бог просто устал нас любить…» [4] – ответил на незаданный вопрос голосом Васильева пустынный, слегка подернутый туманом, раскинувшийся перед ним проспект.
Отдаляясь от дома Агаты, дома, так похожего на тот, где он прожил в С-ре первые несколько лет с женой – с низкими окнами первых этажей, одним своим видом отчего-то напоминавших ему присевших майской ночью в кустиках счастливых пьяненьких девчонок; дома с высокими потолками и слишком узкими коридорами, плотно заставленными мебелью бережливыми людьми и узкими же длинными сортирами; дома с загаженными и прокуренными лестничными пролетами, а еще – с шептавшими о чем-то тополями и липами, немыми свидетелями настоящей, неведомой безупречным инстаграмовым людям, страсти.