Полина Елизарова – Собачий рай (страница 22)

Зато наверняка знала про курс биткоина и биржевые котировки, цифровые технологии и будущее с прививками, имплантами и клонами, но без любви и даже без секса.

– Конечно. Ее похоронили на старом кладбище неподалеку отсюда, в Шушинке. Я купила там место. Фамильного склепа у нашей скитающейся семьи нет, – неприятно усмехнулась она. – Мать была, считайте, сиротой, а родня отца – мои дед и бабка – лежат в городском колумбарии С-ры. Но мать в последнее время как будто стала верующей, а по христианской традиции тело не следует сжигать.

– Ничего странного в ее смерти не было?

– Если не считать странным, что ей было всего шестьдесят два года. Отец отъехал по делам, а когда вернулся, нашел ее здесь, в этом доме, в кресле… она была уже мертва. Сначала я была уверена в том, что, если бы в доме в тот день был отец или старый Ваник, ее удалось бы спасти. Но врачи в один голос сказали: нет. Обширный инфаркт. В марте она переболела ковидом. Мать была антипрививочницей. К сожалению, таких немало во врачебной среде. Скорее всего, инфаркт был последствием ковида.

– А вы болели ковидом?

– Нет, я привилась еще в первую волну. Само собой, не в этой стране.

– Само собой… Наверняка тщательно следите за здоровьем, БАДы всякие, превентивная медицина.

Уловив иронию, Надежда Романовна пожала плечами:

– Положение обязывает. Я руковожу большим отделом в госкорпорации.

– И сильно бы не хотели, чтобы от вашей давно ненужной вам семьи тянулся, как вы выразились, «ненужный след», и потому готовы коррумпировать следователя, чтобы он поскорее замял уголовное дело об убийстве. А сами при этом хотите узнать для себя чистую правду. Какой-то здесь прослеживается моральный дуализм, не находите?

– Да прекратите вы ерничать! – не сдержавшись, повысила голос генеральская дочь. – Думаете, я не понимаю, что уголовные дела такого рода даже за большие деньги нельзя так просто взять и закрыть? Я всего лишь не хочу шумихи. К тому же, – она принялась с ожесточением рассматривать свои ногти, – у меня нет времени плотно сотрудничать со следствием. Для этого вы мне и нужны. Я заплачу вам за то, что при наличии свободного времени могла бы сделать сама, – докопаться до истины, до которой, возможно, не докопается следствие. Вы должны восстановить картинку целиком! Я жду от вас что-то наподобие сценария сериала, с прописанными даже мелкими деталями. Не сухие факты, но выпуклая картинка последних лет жизни отца, приведшая его к такому… такому дикому финалу. Предоплату в размере половины готова отдать сейчас же. Остальное – после выполнения заказа.

– Деньги я сейчас не возьму, – привстав, ответила Варвара Сергеевна. – Ответ дам завтра, ближе к вечеру. Прежде чем браться за ваше дело, мне необходимо собрать кое-какую информацию.

– Разумеется, – кивнула, не глядя на нее, Надежда Романовна.

– Дорогу найду, не провожайте.

Выйдя из дома с тяжелым чувством, Самоварова думала о том, что, если бы не случайная встреча с покойным генералом, она не взялась бы за это дело даже за такие деньги.

Любопытство – возможно, более мощная движущая сила, чем деньги, – всегда двигало и будет двигать людьми.

А любопытство – вещь предметная.

В подернутых безумием глазах генерала читалось послание – или крик о помощи, или какая-то отчаянная предсмертная просьба, обращенная лично к ней.

И теперь эта невыраженная просьба приобрела конкретные очертания.

Работа предстояла кропотливая, да еще Жора так некстати висел у нее на шее.

Для начала ей было необходимо связаться с Никитиным, чтобы собрать досье на покойного, – черт его знает, может, генерал был тесно связан с криминалом. А в подобные дела ей, замужней пенсионерке, лучше не соваться…

Она шла по длинной, вымощенной булыжником дорожке, и внимательно разглядывала участок, со вчерашнего дня оставшийся в памяти серо-зеленым трупным пятном.

Вдоль дорожки высились ряды сосен, между ними было аккуратно выдержано расстояние в два метра. Под каждым деревом были выложены внутри квадратного обрамления из уличной лиственницы мелкие, в тон серой дорожке, камушки. Ближе к выходу раскинулись аккуратно подстриженные кусты.

Это не был классический русский сад, скорее попытка облагородить участок в стиле японского минимализма.

И только почти у самого забора, как чей-то неуместный, наивный и радостный вскрик, красовался небольшой цветник из трех кустиков плетистой, привязанной ветками к перголе розы – по краям красного цвета, а в середине – цвета забытой в старом комоде пудры.

Остановившись, Самоварова оглянулась и посмотрела левее, в глубь участка, туда, где побывала вчера.

Дверь бани – последнего земного пристанища генерала, была плотно закрыта и глядела ей вслед то ли с угрозой, то ли с упрямой мольбой.

С трудом справившись с хитрым замком калитки, она покинула участок.

Какой-то чумазый, сгорбленный и низкорослый пожилой мужчина катил впереди себя по краю поселковой дороги тачку с поленьями. Несмотря на теплую, уже летнюю погоду, он был в замызганной черной ветровке, капюшон которой плотно прилегал к голове. Лицо его было то ли грязным от сажи, то ли почти до черноты смуглым, а над жидкой неопрятной бороденкой торчал длинный острый нос.

Вспомнив про старого Ваника, затопившего вчера для генерала «баньку по-черному», она проверила сообщения в телефоне.

Надежда Романовна, не утруждая себя копированием номера, отправила телефон через опцию «контакт».

Он значился у нее в контактах не то в шутку, не то ради издевки как «Ваник-адъютант».

Собака, которую нарисовал Жора, была похожа на монстра: чуть не треть туловища занимала открытая пасть с двумя рядами корявых, огромных, похожих на скалы зубов. Треугольные, разных размеров уши торчали по бокам почти квадратной головы. Хвосту и лапам – самым «милым» частям собачьего тела – художник не удосужился уделить особого внимания, обозначив их тонкими линиями.

Помимо собаки, за час с небольшим, что отсутствовала Самоварова, мальчик успел нарисовать и сирень, попытавшись скопировать то, что было на холсте у Наташи. Вышло коряво и неумело, но этот рисунок выглядел куда более жизнерадостно. Ветки сирени, смахивавшие на ветки елки, он украсил бабочками и воздушными шарами, а на стол (чего не было в оригинале) пристроил тарелку, на которой лежал слоистый треугольник, изображавший, видимо, пирожное.

Увидев Варвару Сергеевну, он обрадовался.

Хотя с чего бы?

Они были вместе всего третий день.

И каждый из прошедших дней был напичкан событиями, как ветки его нарисованной сирени – игрушками. Вот только, в отличие от бабочек и шаров, событиями преимущественно плачевными.

– Ну что… Пора нам и честь знать, – обратилась Варвара Сергеевна к Наташе, державшей кисть и по-прежнему занятой работой над своим холстом.

Прежде чем ответить, Наташа, задумчиво и словно до того долго сомневаясь, поставила в углу картины крупный бледно-желтый мазок.

«Решила добавить солнца», – догадалась Самоварова.

– Мне парень ваш особо не мешает. Если надо, приводите, – бросив короткий взгляд на Варвару Сергеевну, отозвалась она и вернулась к холсту.

Лариса хлопотала на кухне у плиты.

– Че, куда моталась-то? По делам? Что-то быстро управилась! – радостно затараторила она, явно рассчитывая на откровенность.

Поскольку Варвара Сергеевна еще не приняла окончательного решения, она сочла пока лишним рассказывать болтливой соседке о встрече с дочерью генерала.

– Были кое-какие дела, – туманно ответила она.

– Кофейку выпьешь? – не дождавшись ответа, Лариса подскочила к старенькой и маленькой капсульной кофемашине.

В кабинете у генерала стояла самая новая и навороченная версия этого известного бренда. А еще у него на руке в момент их встречи и в момент смерти были часы. Самоварова не шибко разбиралась в мужских игрушках, но ее скромных познаний хватило на то, чтобы понять, что генеральские часы были не из дешевых.

«Дочь баловала? И это при ее отстраненности от родителей и ее рациональности? Часы – не вещь первой необходимости и даже не дом, в который она, судя по всему, вложилась, руководствуясь принципом “с глаз долой – из сердца вон”. Или генерал все же имел какой-то доход?»

Картинка не складывалась.

– Наташе идет на пользу общение с твоим индиго, – сунув ей в руки щербатую чашку с коричневой жижицей на дне, щебетала Лариса. – А то сидела целыми днями или с картинами со своими, или в чатах… А тут живой человечек! Такой он у тебя любопытный, мертвого разговорит! Наташа даже спала сегодня хорошо, так он ее вчера утомил. Она же у меня бука, всегда дичилась людей из-за болезни… А Жора твой дерзкий, за словом в карман не лезет!

Самоварова не поняла, замечание это или комплимент.

– Я Жоре троюродная бабушка и никогда его не воспитывала. До недавнего времени мы не общались. Его мать попросила меня какое-то время пожить с ним, так сложились обстоятельства, – на всякий случай подчеркнула Самоварова: мало ли что выкинет Жора!

– Приводи его почаще, – перебила соседка. – Я вот думаю, может быть, Наташе преподавать живопись детям? А что? Вернемся в город, дадим объявление, будет заниматься репетиторством на дому. Живое общение для нее как лекарство.

– Живое – для всех лекарство. Мы, к сожалению, давно вступили в эру неживого.

Сказав это, Самоварова, видя, как исказилось лицо Ларисы, тут же пожалела о своих словах.