Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 43)
Я же, в свою очередь, честно просматривал объявления по аренде залов, честно звонил туда, торговался и оговаривал условия, запустил в Интернет свое объявление о том, что «с нуля и с любого уровня учу детей всех возрастов бальным танцам», а дам и мужчин могу еще учить и йоге, я даже записал имена пары детишек в телефонную книгу, наобещав их мамам, что за вполне приемлемые деньги буду взращивать из них звезд, по пьянке договорился со старым приятелем-предпринимателем из соседнего подъезда, что возьму его в долю, когда придет время регистрировать и развивать мою собственную школу, и…
И больше ничего.
По истечении двух недель проекты так и остались всего лишь проектами, на мое объявление продолжали, но как-то совсем не активно приходить отклики, я даже дал пару уроков в арендованном зале и за две с половиной недели заработал денег ровно на два похода в «народный» магазин…
Маша по-прежнему ни во что не вмешивалась, ни о чем не спрашивала и не тюкала меня, но вчера за ужином она объявила, что выходит на работу в какую-то контору друзей ее мамы помощником бухгалтера, пока что на испытательный срок.
Ну что ж, яблочко от яблони…
Я попробовал включиться в процесс, с позиции мужа разобрал по полочкам все «подводные камни» ее новой жизни, но достаточно быстро понял, что козырей у меня в общем и целом никаких нет.
Не моргнув глазом она сообщила мне о том, что Елисея ввиду моего нового статуса из школы теперь забирать мне, жратву готовить тоже лучше мне, а если я возьму на себя еще и походы в магазины, то она будет мне за это «очень признательна».
Что касается работы, то это, возможно, было именно ее решение, а вот эти милые дополнения, да… я как будто в этот момент слышал голос своей тещи!
Ну что ж…
Я сказал, что очень рад.
Сказал, что давно пора.
Насколько я успел узнать Машу за годы нашего брака, домохозяйкой по призванию она не была, но и к самостоятельности никогда особо не стремилась.
Она вообще ни к чему не стремилась.
Я так ни разу и не заметил у нее ни одной амбиции, ни одного ее истинного, собственного желания. Даже в сексе она вела себя таким образом, как будто бы совсем не прочь, но так, через одолжение, что нам, супругам, так положено и поэтому необходимо.
И Елисея она воспитывала с позиции «так надо».
Водили его по понедельникам и четвергам в бассейн – потому что остальные тоже ходят, потому что это «полезно для здоровья».
Купили сыну на зиму куртку не потому, что красивая или ей самой эта вещь понравилась, а для того, чтоб «не хуже, чем у Ваньки Людкиного».
И так во всем…
Надо тещу с тестем на Восьмое марта к нам пригласить, и на мое: «А зачем?» – снова это пустое: «Так надо, давно не виделись, а в ресторан идти дороже выйдет», и на мое: «А зачем нам вообще с ними надо быть в этот день?» – «Ну что ты… так же принято, так положено, ведь праздник…»
Ну надо так надо.
Елисею пока что все равно, в какой куртке ходить, лишь бы тепло было. Ему были совсем не интересны бесконечные тещины пазлы – подарки почти что ко всем праздникам, он капризничал, он совсем не хотел ходить в бассейн!
Мой сын любил рисовать, и это было единственным, что занимало его внимание по-настоящему и надолго.
Обретя много свободного времени я как-то на днях с дикого похмелья, попинавшись утром с Машей словами, взял и отвел его после школы в ближайшую к нашему дому изостудию.
Крепенький мужичок лет пятидесяти обернулся на нас, кивком головы предложил присесть и продолжил свое занятие.
Он писал городской пейзаж, который переносил на холст с прикрепленной рядом фотографии.
Елисей в момент перестал приставать ко мне с вопросами и начал зачарованно смотреть, как преподаватель работает.
Мы провели там два часа, в процессе которых непринужденно болтали и шутили с новым знакомым, а сын, после недолгих уговоров, достаточно хорошо для своего возраста нарисовал своего любимца – огромного рыжего тещиного кота.
Нам с сыном очень понравился и этот человек, и атмосфера старого, но чистого помещения в подвальном помещении жилого, построенного еще пленными немцами дома, и то, что он был готов (за вполне разумную плату!) обучить Елисея рисованию.
Но Маша отрезала: не стоит, пустое это.
И занятия эти ему не нужны, и дорого для нас, и время неудобное.
Ребенку ведь нужно быть дома не позже семи, а почему так (если уж он все равно делает большую часть уроков на продленке!) – она не смогла мне внятно объяснить.
В тот вечер у меня не было сил сопротивляться, я устало зевнул и отложил продолжение разговора на «потом».
Пока работа отнимала процентов восемьдесят моего времени, я принимал все Машины возражения и то, что только она «лучше знает, как надо».
И вовсе не потому, что я тоже так считал, а исключительно по причине физической и моральной усталости.
А если разобраться, то я просто ответственность за наш быт таким образом на нее перекладывал, вроде как «ты сама замуж за меня хотела, вот и рули».
Но все это время у меня был достаточно весомый аргумент: я полностью содержал семью, и даже дежурный букетик к празднику для тещи покупался на мои деньги.
А теперь, освободившись от материального и получив взамен вагон свободного времени, я с раздражением на каждом шагу замечал, насколько все здесь не так, не мое, не мне это надо, не я построил этот пропахший стиральным порошком и кухней, лишенный красоты и настоящих чувств домик…
Когда денежки стали стремительно таять, а я все продолжал ждать, сам не зная чего, я думал, что вот сегодня, сейчас, в какой-то миг, Маша брезгливо отшвырнет в сторону эту пресловутую банку с горохом и крикнет мне в лицо: «Почему же ты такой идиот, Платон?! Почему мы теперь только тратим и жрем и никуда не ходим? И когда ты ответишь, на что мы будем жить через пару недель?!»
Но ничего, совсем ничего…
Ни прямого вопроса, ни косого упрека.
Я понял: она меня теперь «выносит» только лишь для того, чтобы я не ушел.
На смену глуповатой радости когда-то влюбленной в меня по уши девочки теперь в ней поселилось терпение, смешанное с безразличием.
А между этими двумя полюсами за все прожитые вместе годы так и не появилось главного – любви.
После возвращения с Кипра я начал избегать интимных отношений с женой чаще, чем когда-либо.
Но что-то все назойливо мелькало на экране телевизора «про это». То обладательница новой прокладки в экстазе сняла трусики, то в шоу зачастили с шуточками на «эту тему», и опять жена начинает косить глаза в мою сторону. Да не дурак я, понял, когда Елисей заснет, может, и попробую… я ведь тут какой-никакой, но муж.
А лучше всего было бы для нас – чтобы Маша снова заснула под свой очередной сериал…
Алиса же продолжала существовать в моей жизни как совершенно отдельное явление.
Я заметил странную закономерность: в те дни, когда с утра на небе было солнце, мы переписывались-перезванивались вдвое больше обычного.
А хмурое небо вызывало у меня приступы тоски, которую я просто не имел права ей демонстрировать, потому что я мужчина. Я ведь должен быть сдержанным и сильным, и поэтому, прикрываясь поисками работы или домашними хлопотами, я вместо того, чтобы ее видеть и слышать, просто тупил, мечтал, страдал и беспрерывно думал о ней.
Мое отношение к нашей связи было над ситуацией банальной интрижки женатого мужчины и несвободной женщины.
Я и не знал, что такое в жизни и впрямь бывает.
Думал, только в кино.
Тем более мы оба отлично понимали: что было на Кипре – не планируется и может повториться только вдруг, если кто-то свыше вновь подарит нам такую возможность!
Да, я не раз признавался сам себе, что, может, я и не вполне полноценный мужик, что, расскажи я кому о своих физических муках, никто бы меня не понял, но я действительно боялся того, что, позволив этому «как у всех» проникнуть в нашу связь, я быстро потеряю Алису.
За все это время мы лишь пару раз поцеловались да обнимались постоянно.
Я понимал: ей не секс в чистом виде нужен, ей нужны чувства, отношения.
И она, недополучив эти эмоции когда-то от других, теперь всю эту романтику пыталась получить от меня.
Все это и разрушало и окрыляло меня одновременно…
Одним словом, я ждал именно от нее руководства к действию.
Потому что знал: я могу все опошлить, а она не может! Потому что все, что бы она ни сказала и ни сделала, воспринималось мною как истина в последней инстанции.
Потому что она была первым и единственным человеком в моей жизни, который принял меня таким, каков я есть.
Все это время мне по-настоящему хотелось только двух вещей: быть рядом с Алисой в любом месте и в любом качестве, а все остальное время, когда ее нет рядом, – чтобы меня никто не трогал.
Совсем.
Единственным человечком, на которого я продолжал еще адекватно реагировать, был мой сын Елисей.
Возможно, потому, что его собственный, детский, огромный и красочный, мир не вступал в конфликт с тем состоянием, в котором я сейчас пребывал.