Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 42)
– Хочешь оскорблять – оскорбляй меня! Мне, в общем, по фигу, а его, будь любезен, не тронь!
– Извини. – Он издевательски хмыкнул в сторону.
– Угу, ничего… А на плохо скроенную драму больше похожи наши с тобой отношения! И всегда были похожи! С самого начала!
Ну что ж, я пошла резать профессора его же скальпелем.
После этих моих слов он мигом сморщился так, как будто ему и в самом деле всадили в живот острый предмет.
Да, жестоко, но сколько же, в самом деле, можно резать меня!
– Алиса! Он больной человек, по всем пунктам больной! Может, жалость в тебе вдруг проснулась к людям, может, твое чувство на каком-то неведомом мне доселе милосердии зиждется, ну, знаешь, как начинают люди детей-инвалидов усыновлять, а он – инвалид, инвалид и души, и тела… я не знаю… я даже не понимаю, на что ты надеешься… Я тебе уже говорил: они не возвращаются оттуда, и отношения с тобой для него просто игра, затеянная для того, чтобы хоть немного украсить свою поганую жизнь! То же самое и с Вероникой Андреевной было, да ты ведь и без меня это знаешь, открой же, наконец, глаза! Он не может тебя любить как нормальный мужчина, это невозможно, не-воз-можно! – уже выкрикивая все это, профессор привстал, и брызги его слюны пролетели над столом и упали мне на халат… фу.
– Я была счастлива рядом с ним каждую минуту… Всю свою жизнь я не знала, что такое счастье! А то, что с ним произошло, тебя это вообще не касается! Он всегда был и остается нормальным мужчиной, да что ты понимаешь во всем этом, старый ты сноб!
Но вместо ответного удара мне профессор отчего-то в секунду сбросил темп и устало плюхнулся обратно на стул. За сердце, правда, хвататься пока не стал…
– Боже ж мой! В какой же дреме ты живешь! Мне всегда было тебя искренне жаль, девочка ты моя убогонькая, а сейчас особенно, так, как никогда…
Вон оно как, бросает его из крайности в крайность.
Жаль ему меня.
Да мне тоже, в общем и целом, его очень, очень жаль.
Ну что ж поделаешь, я должна бороться за право иметь то, чего у меня никогда не было, за то, что поселил во мне Платон. И даже пускай на этом все оборвется и ничего уже не будет в будущем (а кто это знает наверняка?!), но я никому больше не позволю размешать все это со вчерашним каре из ягненка, с пустыми холодными объятиями, с грудами таблеток на пахнущих полиролью прикроватных тумбочках, с вашим снобизмом, пофигизмом, алчностью, с тем, что, ежедневно что-то воруя у других, вы обкрадываете прежде всего самих себя!
– Алиса, хорошо… Я очень устал. Пускай твой гомик оплатит мне все твои операции задним числом. Да, а как ты думала, я для него тебя лепил, что ли?! Нет! Пускай рассчитается со мной, а я предоставлю вам, само собой, очень хорошую скидку – и ты свободна!
Кстати, не удивляйся, если Ада перестанет с тобой нормально контактировать. Чтобы вернуть тебя к жизни, мы шли на жертвы со своей стороны, в том числе и на материальные. Но хочешь падать – лети одна, мы слишком много в тебя вложили и души, и средств, дурочка ты глупая, да… А вообще, у вас это семейное: непорядочность и нечистоплотность в отношениях. Я зарекся тебе об этом говорить, но сейчас все же скажу…
Твой отец как-то продул мне в преферанс приличную сумму денег. И все кормил меня обещаниями, что отдаст. Хотя и сам знал наперед, что все это – вранье! Нечем ему было отдавать! Не-чем! И ты такая же пустышка. Работу-то эту Платон ведь твой тебе нашел, да?! Ну чего ты глазами-то бегаешь, Ада бы мне первому сказала, если бы это ее была идея, поэтому даже и не пытайся сейчас лгать! Работа! Пустая брехня все это! В лучшем случае он сможет только в бордель тебя пристроить, а то ему, видно, свою собственную жопу стало вдруг жалко!
«Ничего, ничего, пусть выговорится. Его очень даже можно понять, его нужно понять. Пускай, пускай говорит!» – твердила я про себя и накручивала пальцами круги по коленке.
Помогает, да…
Профессор встал и собрал волю в кулак, всем своим видом показывая: аудиенция на сегодня закончена.
И, как он всегда это любил, уже в дверях, бросил напоследок:
– Да, и самое главное: на следующей неделе у тебя будет операция, поэтому про ваши прекрасные прожекты с твоей работой, боюсь, придется на время забыть!
Ада никогда не закончит говорить по телефону.
Но ей, конечно, все же немного любопытно, с чем это я так неожиданно к ней пожаловала.
Время от времени она смотрит на меня извиняющимся взглядом и начинает гримасничать, косясь на трубку и демонстрируя: «Как же они мне все надоели!»
Но они ей не надоели.
Надоели бы – давно бы закруглила разговор.
И потому, с чем бы я к ней ни пришла, в общем и целом это не представляет для нее большую ценность.
Я так не думаю. Я это знаю.
А вот если не я, если профессор к ней пришел… тогда – да, заволновалась бы и, может, ненадолго, но все же отодвинула куда-то свои ва-а-ажные дела.
А я – так.
Давно уже не человек, а «человек-проблема».
И к этому быстро привыкают, даже самые близкие.
С тех пор как я зашла в эту комнату, прошло уже минут пятнадцать, не меньше.
От нечего делать я походила по комнате и подошла к окну.
Большой подоконник выглядел абсолютно в духе Ады: яркий, бестолковый, заваленный всевозможными журналами и нотами.
Зачем ей ноты?
Ах, ну да… Это же бывшая музыкальная школа, она мне что-то рассказывала про никому не нужные старые пианино и пюпитры.
Белый лист, лежащий поверх кучи бумаг, испещрен черными знаками. Это ноты песни, и у нее есть название.
«Любимая моя».
Сердце мое бешено застучало.
Все вокруг меня давно наполнено знаками, надо только уметь их считывать!
Господи, где-то совсем недавно я это видела.
«Милая моя».
Так называлась песня, ноты которой держала женщина за соседним столиком в кафе. Это было почти сразу же после Кипра.
А теперь уже – любимая…
Значит, все хорошо.
Может, и зря я здесь.
Хотя почему – зря?!
Тем более, раз оно так, а я знаю, я чувствую, что именно так и никак иначе, значит – пришла пора уже серьезно поговорить с единственным родным для меня человеком!
Так больше продолжаться не может.
Я летаю по городу на крыльях, но, как только попадаю в квартиру на Пятницкой или просто вспоминаю про профессора, я чувствую себя так, словно меня долбанули об асфальт и тащат, абсолютно голую, на кострище моих кошмаров, обреченности и отчаянья.
Настало время решать.
Настало время действовать.
Настало время все изменить.
Ада старше, опытней.
Пусть ей не нравится эта ситуация, но она же моя сестра!
Она должна подсказать хоть какой-то выход.
45
С момента моего ухода с работы прошло уже две недели. Денег, которые я получил при расчете в клубе (а выдали мне их, к счастью, уже на следующий день), почти не осталось, ведь первым делом моя рачительная Маша выплатила долги по кредитам, и из нашей семейной жизни стремительно, всего-то за какие-то считаные дни, ушла стабильность.
Под раковиной больше не копились пакеты из «Азбуки вкуса». Чтобы растянуть остаток денег до «решения вопроса с моей новой работой», Маша, не говоря ни слова и пока что ни в чем меня не упрекая, поменяла фермерский рынок и престижные магазины на супермаркеты экономкласса. Да, в общем-то, она даже в «хорошее» время умела экономить и худо-бедно тянуть на себе хозяйство…
Не сказать, чтобы это «новое», а на самом деле и для жены, и для меня хорошо забытое «старое» было как-то гадко и видеть, и есть, да нет, вполне себе приемлемо…
Но вот пакеты, эти пакеты под мойкой, дешевые тонкие пакеты из «Пятерочки», именно они почему-то больше всего остального меня раздражали!
В первые дни после увольнения я еще пребывал в эйфории.
Друзья (читай – просто приятели), многие из которых варились в том же мире, что и я, восхищались моим поступком, хвалили за смелость, пророчили мне успешную частную практику и грозились подогреть хорошими клиентами.