Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 87)
И прежде чем задать самый болезненный для нее вопрос, прибегла к проверенному методу, позволявшему контролировать эмоции — нужно было сконцентрироваться на каком-либо неодушевленном предмете. Взгляд уцепился за одну из бутылок, стоявших на столе. Полупустая бутылка хорошего ирландского виски с зеленой этикеткой.
— Кошку зачем убила?
— А-ха-ха! — Регина ловко вскочила с дивана и вызывающим жестом уличной девки огладила себя по узким бедрам. — Неужели ты думаешь, что в моей сумочке завалялся набор отмычек? Что я, богиня, опущусь до взлома квартиры?
— Я знаю, это твоих рук дело, гадина! — Прожигая ее взглядом, Самоварова с трудом удерживала себя в кресле.
Метод особо не помогал.
Пытаясь дышать ритмично, Варвара Сергеевна чувствовала, что вот-вот хлопнется в обморок от переполнявшей ее ненависти.
— Я хотела, чтобы ты наконец поняла, как это больно, когда в один момент теряешь близкое и дорогое! — глядя ей прямо в глаза совершенно трезвым взглядом, спокойно сказала Регина.
На душевнобольную эта подстилка Заплечного не тянула.
«У нее просто нет души, — вырвалось из глухого туннеля, ведущего в пустоту и серость безымянных вокзалов. — И не было. Она уже родилась без нее. Вот и все объяснение — почему мне не было жаль ее сердцем».
— Пойдем-ка, я кое-что тебе покажу! — подскочив к креслу, Регина потянула ее за руку. Отдернув руку, Самоварова встала.
Двигаясь следом в столовую, она уставилась на худенькую, как у подростка, спину.
В своем шелковом роскошном халате, обнажавшем длинную тонкую шею, изящная, ломкая, жестокая, переменчивая, она была похожа на яркое насекомое, обитающее в опасной ночи.
Вот только пахло от нее старухой.
Так же, как и от ее помешанной на чистоте матери.
— Видишь эти фото? — Регина подвела ее к уже знакомой полке с фотографиями.
— Ну… и кто на них?
— Чужие покойники. А должны были быть мы. Я и ты, — твердо сказала Регина. — Хорошо, еще твоя избалованная дочка. Я бы заставила себя полюбить ее, сложить все по-другому.
— Регина, как — по-другому?! — сорвалась на крик Самоварова. — Я не виновата в самоубийстве твоей матери. Она была шизофреничкой!
— Как и ты. Тебя же за это из органов поперли? — не то надменно, не то печально усмехалась ей в глаза Регина.
— Не как я! Не смей так говорить! Я добивалась справедливости и за это пострадала. Повторяю: твоя мать ничем со мной не делилась! Мы даже не знали, что на самом деле произошло!
— Успокойся ты, Аря… — снисходительно сказала она.
Облокотившись о комод, она принялась придирчиво разглядывать ярко-красный педикюр на пальцах своих голых ног. Из ее тонкого обветренного рта почти без пауз потекло:
— В то лето она запирала меня в квартире, оставляла на целые сутки одну. По ночам появлялась и приносила еду. Открывала консервы и говорила, что, если я буду шуметь и плакать, она сдаст меня в детдом. И ничего, совсем ничего не объясняла! Долгие годы, думая о ней, я вспоминала одно: тот ее страшный взгляд… будто в ее зрачках — стекло, за которым рвется наружу волна безумия… Только когда стала подрастать, поняла: она уже себе не принадлежала, ею управляла матка, растревоженная членом какого-то кобеля. Страсть пожирает рассудок. А мое существование стало препятствием беспроблемно с ним трахаться. И я, гнив в душной, заваленной мусором бетонной коробке, молчала, потому что понимала: если разозлю ее — она меня куда-то увезет, возможно, утопит или задушит, и ты никогда меня не найдешь.
Протолкнув ком в горле, Самоварова машинально присела на стул.
— Когда я видела ее в последний раз, — продолжала Регина, — она была ничтожной, жалкой, как избитая, выкинутая на улицу больная сука… Не говоря ни слова, она привязала меня к батарее. Закрыла дверь в мою комнату и заперлась у себя. Яблочное пюре закончилось… Оно напоминало мне твою шарлотку. Я даже начала лизать батарею, чтобы перебить во рту вкус осточертевших рыбных консервов и представить, какой твоя шарлотка была на вкус. Ты помнишь тот день, когда забрала меня из сада?
Не глядя на нее, Варвара Сергеевна едва заметно кивнула.
— Она забыла на полу консервный нож. Мне удалось подползти к нему и к утру перерезать веревку. Потом вы взломали дверь… Я была уверена: все позади, теперь у меня есть возможность иной жизни — там будет много солнца и много любви…
Самоварова искоса взглянула на Регину — лицо ее было перекошено от настоящей, не наигранной боли, а по щекам катились слезы.
— Аря, ты же готова была забрать меня — больную, исхудавшую, провонявшую дерьмом! Разве не так?! — срывался до стона ее низкий голос. — И я поверила тебе: гладившим меня пальчикам-свирелькам, губам, шептавшим ласковые слова. Ты дала мне такой силы надежду, что все, что случилось, казалось не таким уж страшным! — Подскочив к Самоваровой, она обхватила ее за плечи и принялась трясти. — Что ты молчишь?! — хрипел, обдавая перегаром, ее перекошенный рот. — Придумай, что тебе запретил удочерить меня твой мерзкий блядун Никитин, партком, ЖЭК, поганые соседи, твоя тупая капризная Анька или лысый черт! Скажи ты хоть что-нибудь в свое оправдание! Посмотри на меня!
— Пусти! — глухо вырвалось у Самоваровой. — Я навещала тебя в детдоме, ты просто не помнишь. Мне сказали, ты умерла.
— И ты, следователь, даже не удосужилась это проверить!.. Скопенко умерла, девочка с соседней койки. Дочь каких-то конченых пьянчужек. Она родилась со мной в один день, только на год раньше. Скопенко, Рыбченко… Кто мы были для них? Никому не нужные твари, фамилии в отчетах. Напутав, они и не думали заморачиваться.
Варвара Сергеевна едва дышала.
— Душно здесь очень… Где туалет?
— Вон там, в углу! — Шмыгнув носом, Регина опустила руки и утерла рукавом халата мокрое от слез лицо. — Дверь за твоей спиной.
Запершись в туалетной комнате, Варвара Сергеевна пыталась подавить приступ головокружительной тошноты. Включила кран, ополоснула лицо холодной водой. Переварить услышанное она не могла.
И совершенно не представляла, что могла ей сказать.
Ответа не было. И воздуха в груди тоже не было.
Она подошла к круглому, похожему на иллюминатор окну и, подергав тугую ручку, открыла настежь верхнюю половину.
Душа человеческая, как вода, неуловима.
Вот она застыла темной бездной, закупорив под собой одно разрушение, и вдруг шевельнулась, потекла в своей неоспоримой правде…
Произошедший сдвиг в голове травмированного ребенка лишь подтверждал то, о чем она, следователь, соприкоснувшийся с бесчисленным количеством неприкаянных душ, знала давно — у каждого из нас с раннего детства формируется собственная система координат.
С рождения и до смерти мы, особо не задумываясь, пытаемся мыслить и жить по общепринятым нормам морали. Пытаемся.
И у большинства это почти получается.
Расхождение с иными системами координат в наших проекциях.
А вот как раз они до крика осмысленны.
Проекции — это и есть наше неповторимое, личное.
Чужую проекцию можно понять.
Но понять — не значит принять исковерканную истину.
Взгляд упал на небольшую картонную полоску, лежавшую на подоконнике.
Взяв ее в руки, Варвара Сергеевна поняла, что это тест на беременность.
Щурясь, вгляделась в результат.
Полосок было две.
— Сделай мне, пожалуйста, кофе и вызови такси! — сжав полоску в кулаке, Самоварова вышла из туалетной комнаты.
— Тебе покрепче или американо? — спросила Регина.
Теперь они обе говорили таким будничным тоном, будто действительно были одной семьей.
— Забыла, что я пью? Двойной эспрессо.
Через несколько минут на столешнице небольшого кухонного островка стояла кофейная пара.
— Папироску свою еще дашь? На память?
— Не следует тебе курить и тем более пить! — Варвара Сергеевна, разжав над столешницей кулак, выпустила из него тоненькую картонку.
— Ой-ой-ой! — схватив полоску и быстро сунув ее в карман халата, закатила глаза Регина. — Всего и делов-то — одну пилюлю выпью, чтобы еще один на этой земле не мучился! — голосом балаганной шутихи завопила она.
— Решать тебе, — игнорируя очередной виток спектакля, устало сказала Самоварова.
Но прежде чем уйти, решила вернуться к незаконченной теме.
— Нет никакого «сложилось бы по-другому». Сложилось так, как сложилось. Я это сказала тебе еще тогда, когда ты была Мариной Николаевной и сочинила для меня душещипательную историю потерянной любви.
— Ну почему же сочинила? — царапая коротко стриженным ногтем по столешнице, лукаво улыбнулась Регина. — Сильно похожую историю рассказала мне одна моя клиентка. Клиенты, они что твои подследственные, жалость пытаются вызвать. И ведь каждый, сука, уверен, что уникален! Смешно… Тебе же наверняка знакомо это ощущение — когда, слушая человека, ловишь себя на мысли, будто он не про жизнь свою вещает, а переделывает под себя расхожий сюжет?
— Бывало. Только подследственные — не клиенты. Я с них денег за откровения не брала.