Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 49)

— Сереж, занимайся-ка лучше женой… — Варвара Сергеевна, придвинувшись к нему вплотную, взяла его за руку. — Побереги людей и деньги. Уж проследить, кто тащит в подъезд средь бела дня тяжелые мешки, смогут и эмчеэсники. Лучше расскажи, ты что, действительно готов был поговорить с моей дочерью?

Никитин замялся:

— Ну, по ситуации…

— И о чем бы ты с ней говорил?

— О тебе. О том, как ты живешь.

Пару лет назад, на почве срыва Самоваровой, эти двое — Анька и полковник — сблизились.

— Ясно! — отдернув руку, зло хохотнула Самоварова. — Обстановку хотел прощупать. Значит, тоже думаешь, что я ку-ку.

— И кто так тоже думает? Твой психиатр? — с открытой неприязнью спросил полковник.

Варвара Сергеевна отвернулась. Рядом с лавочкой рос древний дуб. Она его помнила, сколько помнила себя. Отчаянно захотелось прижаться к нему, словно к отцу, обнять его шершавый массивный ствол и как следует выплакаться.

— Стыдно мне стало, что сегодня погорячился, — что-то почувствовав, тихо признался Никитин. — Вот и пришла в голову мысль выяснить у твоей дочери, что у тебя в жизни происходит.

— Ясно.

— Варь, ну что тебе ясно? Я уже пятую ночь не сплю! Живу, как в мудовом сне… Ритка то завещание диктует, то про сглаз кричит, то яблони на даче рассадить требует.

Варвара Сергеевна не могла не отметить, что сегодня он постоянно называл жену по имени.

И это вызвало у нее смешанное чувство облегчения и вдруг образовавшейся пустоты — как после удаления чего-то давно ненужного, но привычного, вросшего почти намертво, — в том месте души, где лежала ее долгая история любви к полковнику.

У подъезда, борзо скрипя шинами, припарковался темный и грязный недорогой седан.

Открылись все четыре дверцы, и во двор вывалилась нервная музыка, а следом — компания пятерых молодых парней.

Один из них, тот, что был за рулем, тощий парень в черном капюшоне, двинулся было во дворик, но, заметив сидящих на лавочке, тормознул.

— Облом! — громко сказал он товарищам.

Подхватив волну негатива, идущую от ребят, Самоварова поглядела на Никитина.

Он поежился и бросил взгляд на наручные часы.

Полковник прекрасно владел рукопашным боем, но давно уже был не в том возрасте и статусе, чтобы опускаться до бессмысленных дворовых разборок.

Варвара Сергеевна привстала:

— Ты что без шарфа-то ходишь? Чай не май месяц. Пойдем, провожу до машины.

— Нормально. Я закаленный, — медленно оторвался от лавки полковник.

Он взял ее под руку и повел мимо топтавшихся у машины парней.

Самоварова обворожительно улыбнулась вожаку в капюшоне:

— Добрый вечер!

Парень окинул взглядом массивного, сохранявшего бесстрастное выражение лица полковника:

— Добрый.

Когда подошли к старенькому внедорожнику Никитина, который он оставил у торца дома, оттаявшая Варвара Сергеевна спросила:

— Сереж… Мне показалось или ты наконец поверил в мой рассказ?

— Доктор твой не похож на человека, который допустит проблемы с проводкой, — уклончиво ответил он. — Сразу видно, педант.

Простились, крепко и быстро обнявшись.

Она почти не сомневалась в том, что он ей поверил.

Вернувшись к подъезду, Самоварова обнаружила, что парни, не став оккупировать лавку, куда-то делись. Она прошла к дубу.

«Осенью умирать не так страшно, как летом, — отстраненно думала она. — Когда все вокруг засыпает, это, по крайней мере, логично… Черт, ну что за мысли? Ритка сильная, она поправится, еще кучу сырников напечет и яблони сама пересадит».

Попав в тепло подъезда, Самоварова поняла, что успела сильно подмерзнуть.

Растирая на ходу руки, она, будто кто толкал в спину, миновала дверь своей квартиры и поднялась на пятый этаж.

Остановилась у квартиры в углу, где когда-то жила самоубийца.

После смерти ее малолетней дочери квартира, за неимением других родственников, отошла государству. С тех пор она сменила не одних жильцов, и в данный момент, как успела выяснила у Маргариты Самоварова, сдавалась.

«А если их души здесь бродят? Не отпевал же никто, не отмаливал…» — заухали из-под потрепанной дерматиновой обшивки тревожные Маргаритины слова.

«А если… действительно?» — Самоварова почувствовала, как ее заполнил какой-то необъяснимый, первобытный ужас.

За дверью вдруг явственно заплакал ребенок. Резко развернувшись по направлению к лестнице, она почувствовала, как что-то, вцепившись, удерживает ее на месте. Оказалось, подол куртки накрыл руль трехколесного велосипеда, прижатого к стене площадки.

Отцепив подол, она опрометью бросилась вниз.

31

— Прости, не знал, что твои мать и отец погибли…

— Не знал! — Она еще сильнее схватилась за его плечо и, словно проверяя кожу на прочность, растопырила пальцы и провела по ней ногтями.

В комнате было темно и одуряюще тихо.

Даже обычные звуки извне — паркующиеся под окнами машины, молодой горластый смех во дворе, окрики матерей, зазывающих с балконов своих чад, соседские перестуки, гудение телевизоров — все куда-то исчезло.

Голые, они лежали на гладком велюре его старенького дивана, и ей казалось, что ни времени, ни смерти, ни даже жизни в обычном ее течении больше нет.

— Сколько тебе было, когда они погибли в аварии? — Он принялся гладить ее по лоснящимся от геля коротким волосам.

— Четыре года.

— Кто же тебя воспитывал?

— Детдом. Но там не воспитывают. Там продлевают существование.

— Значит, ты ребенок государства, — ласково пошутил он.

— Государство сначала меня убило, а потом лишило трехкомнатной квартиры.

— Это как?

— Да вот так. Давай не будем об этом!

— Давай… Теперь я тебе буду и мама, и папа.

— Ты не сможешь. Я — изгой.

— Не говори глупостей! Ты просто такая же одиночка, как и я.

Ей хотелось плакать, но слез не было.

Даня приподнял рукой ее голову и подсунул под нее небольшую диванную подушку:

— Так-то лучше. А то тебе неудобно.

— Мне никогда не было удобно, я к этому привыкла.