Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 50)

— Я хорошо тебя понимаю.

— Отдыхать поедем? — Она вжалась головой в его пахнущую потом и дезодорантом подмышку.

— Когда?

— Думала про Новый год.

— Давай в ноябре? У меня как раз день рождения. А в декабре работы завались — шквал передач с разукрашенными орущими мумиями! — усмехнулся он. — Кто-то ведь должен их монтировать! Народ-то жаждет.

— Как скажешь… Я подстрою свои дела. И еще… — замялась она. — Я хочу оплатить наш отдых. Если честно, мне некуда тратить деньги.

— Ты такая глупая или такая богатая? — нежно усмехнулся Даня.

— Не богатая, но живу без нужды. До тебя у меня ничего не было, меня ничто по-настоящему не радовало — ни жратва, ни одежда, ничего…

— Так не пойдет! — Он прилип губами к ее шее. — Сколько смогу, внесу и я.

— Договорились! — Она почувствовала, как по ее щеке скатилась слеза — крупная, прозрачная и соленая. Из всех ее бывших мужиков ей никто никогда не пытался по-человечески помочь. Даже если они и давали деньги, то всегда через одолжение.

— Теперь мама должна меня отпустить, — с надеждой в голосе сказал он.

Она нутром поняла: он имел в виду гораздо больше, чем поездку на курорт.

Как только он снова вспомнил о матери, тьма комнаты и резко появившиеся звуки — шипенье воды в трубах, какой-то скрип наверху и неясный гул со стороны соседской стены — сгустились над ней, о чем-то предупреждая.

— Я ей не нравлюсь, — голосом обиженного ребенка пожаловалась она.

— Забей! Ей никто не нравился и никогда бы не понравился. Но она к тебе уже привыкает. Привыкай и ты.

— Ты думаешь, она еще отсюда не ушла? Сегодня же сорок дней, ты сам сказал…

— Она уйдет. Но не до конца.

Последняя его фраза была пропитана застаревшей, как нарост, ненавистью.

Даже не «слыша» его, Инфанта все прекрасно понимала. Когда-то мать отдала ему свое право на личное счастье, а старея, стала требовать того же.

Мощнее матери манипулятора нет.

И до конца пуповина не рвется никогда, даже после физической смерти.

Но теперь их двое! И вместе они попытаются разрубить проклятые пуповины, делавшие их жизни неполноценными, лишенными свободы, чистого воздуха и собственных желаний…

32

Варвара Сергеевна, отогрев руки под струей теплой воды, вошла в комнату.

Доктор сидел в ее кресле у окна и что-то сосредоточенно печатал в ноутбуке.

— Как погуляла? Не замерзла? — не отрываясь от монитора, сдержанно спросил он.

— Замерзла. — Намереваясь отправиться в душ, она начала раздеваться.

— На работу тебя зовет? — не удосуживаясь назвать полковника по имени или хотя бы по званию, равнодушно спросил доктор.

— Возможно, — солгала она.

— Неплохая мысль.

Отчетливо слыша в Валериных словах другое: мол, как же ты всех достала, шла бы лучше работать! — Варвара Сергеевна ощутила отупляющую злость.

Ее задело, потому что это было не так уж далеко от истины.

Десять минут назад ей отчаянно не хотелось расставаться с полковником!

Несмотря на их личные разборки, рядом с ним она чувствовала себя как когда-то: собранным, здравомыслящим профессионалом.

Переодеваясь у шкафа, она не отрывала глаз от Валериной спины.

Мог ли он увлечься другой женщиной?

Конечно, мог…

Шестидесятилетний энергичный, здоровый самец, теперь уже с престижной работой, который большую часть своей мужской жизни принадлежал сам себе. Вопрос только в том, зачем ему, привыкшему к свободе, понадобилось с ней связаться полтора года назад? И на хрена время от времени заводить разговоры о том, что им не мешало бы официально оформить отношения?

Пока они находились в «зоне комфорта», все было хорошо.

Неужели переезд в ее квартиру послужил для них лакмусовой бумажкой?

А сейчас, из-за неожиданного визита полковника, она еще и чувствовала себя виноватой…

Стоя под душем, Варвара Сергеевна не могла сдержать слез.

Гель с ароматом пачулей, купленный в Риме, стоил почти как флакон туалетной воды.

Еще один щедрый жест доктора, у которого еще не было такой, как сейчас, зарплаты. Интересно, получил ли он уже на работе аванс? Раньше он делился с ней всем, а теперь она почти ничего о его новой жизни не знала.

Этот гель не трогала даже беспардонная Анька, понимая, что он дорог матери не только из-за высокой стоимости.

Намыливая тело, Варвара Сергеевна окунулась в воспоминания о Риме, о запахах его переулков, истоптанных с Валерой вдоль и поперек. Если выйти из гостиницы и повернуть направо — выйдешь извилистыми улочками к виа Венето, где тут же почувствуешь себя героиней фильма Феллини — загадочной темноволосой красавицей с густо подведенными томными глазами и густыми черными ресницами.

В этом древнем городе и днем и ночью пахло свежесваренным кофе, жареными каштанами, сводящими с ума неизвестными духами местных синьор, табаком неспешно раскуривающих на ходу свои трубки синьоров, модной одеждой из новых коллекций, а кое-где, в глубине переулков, — винтажной, пропитанной нафталином. На рынках, где они любили обедать, пахло выпечкой, фритюром и еще — рыбой.

И этот последний вспомнившийся запах, совсем не портивший многоголосия Рима, вдруг зазвучал в носу доминирующей, стирающей радостную картинку нотой.

Так пахло из подброшенных к их двери мешков с мусором.

Так пахло в квартире Ольги Рыбченко, когда…

— Мам, ты там жива? — Анька подергала за ручку двери.

— Да, уже выхожу.

Наскоро промокнув тело, Самоварова накинула халат и намотала на влажные волосы белоснежное мягкое полотенце. С тех пор как она снова оказалась в своем доме, кое-какие полезные привычки, приобретенные ею за время проживания у доктора, она привнесла и сюда. Для того чтобы белое постельное белье и махровые полотенца не отдавали «серостью», она начала покупать дорогой, с отбеливающим эффектом стиральный порошок. Прежде чем загрузить белье в машинку, предварительно замачивала его на ночь. Жизнь с доктором, выходит, сделала ее, всегда не любившую быт, лучше, его же жизнь, как выяснилось сегодня, осталась без изменений.

Варвара Сергеевна открыла дверь. Анька топталась у порога.

— Что так долго-то? Уж полчаса, как ты здесь засела.

— Я что, кого-то задержала?

— Да нет… просто испугалась, что тебе плохо.

— С чего это мне должно быть плохо? Мне двести лет, что ли? — огрызнулась на дочь Самоварова.

— Ну… жива — и слава богу, — пожала плечами Анька и, развернувшись, удалилась в сторону своей спальни.

Доктор все так же сидел в кресле и работал.

Положив под язык две таблетки глицина, Варвара Сергеевна разложила диван.

Как следует взбив подушки и взяв со столика очки и книгу, улеглась в постель.

Валера захлопнул ноутбук. Погасив верхний свет, молча вышел из комнаты.

Вернулся минут через десять. От него пахло пачулями.

Юркнув под одеяло, он требовательно вытащил из ее рук книгу и погасил ночник.