Полина Браун – Два месяца пути к тебе (страница 4)
Я выбежала в туалет, и дверь за мной захлопнулась с тихим щелчком. Слёзы текли сами собой, и я, глядя в разбитое зеркало, пыталась собрать обломки себя. Макияж растёкся, ресницы липли, а в голове звучало: «он найдёт более доступную». Эта фраза оседала в груди тяжёлым камнем.
Я села на край раковины, оперлась лбом о холодную плитку и позволила себе плакать – не от слабости, а от того, что правда иногда ранит сильнее любого удара. В этой маленькой комнате, полном зеркал, я пыталась найти хоть одно отражение, которое бы не увеличивало и не искажало мою боль.
ГЛАВА 6. Когда кровь закипает
Я оторвался от бара лишь на мгновение – Хикари была рядом, и мне казалось, что этого хватит. Но через минуту её уже не было. Я повернулся, и сердце в груди сжалось: её нет на танцполе, нет у барной стойки, нигде рядом.
Сначала я обыскал ближайшие залы, скользил взглядом по лицам – море чужих улыбок и пустых выражений. Каждое мгновение казалось вечностью. В голове не было логики, только одно – найти её. Вдруг я услышал резкие звуки, которые остановили кровь: не музыка, не смех – женский плач, короткие испуганные крики из глубины клуба, в районе уборных.
Я побежал. Люди расступались, не ожидая, что в этой ночной гулкой толпе произойдёт что-то по-настоящему важное. Дверь в туалет была приоткрыта, из-за щели слышался голос – неразборчивый, хриплый, и звук борьбы. Я влетел внутрь и увидел беспорядок: один мужчина стоял у раковины, а близко к стене, согнувшись, была Хикари. Его руки не были невинными – он прижимал её к себе, и в её глазах горел страх.
В тот же миг во мне что-то лопнуло. Я не думал о том, кто он, почему, о том, как это можно разрешить по-другому. Только одно – разорвать его хватку. Я набросился, и мир сжался до ударов и дыхания. Я бил его, пока он не ослаб, пока руки не отскочили, пока он не упал. Это было ужасно, но необходимое. В моих ладонях пульсировала ярость, и она гасла только когда он уже не представлял опасности.
Я поднял Хикари на руки, проверяя её взглядом: она дрожала, лицо побледнело, слёзы потекли по щекам. К счастью, физически её не тронули – только платье было порвано у бедра, фрагменты ткани висели рваными лоскутами. Я прижал её к себе, пробивая поток мыслей у себя в голове: «Хорошо, успел. Главное – она цела».
На выходе нас встретил Соджун. Он выглядел так, будто только сейчас осознаёт, что что-то не в порядке. Спокойно спросил:
– Что случилось? – его голос был ровный, но в нём не было ни вины, ни сожаления.
Я не сдержался. Крики сорвались с губ – не столько в адрес незнакомца, сколько в адрес того, кто, по сути, оставил её в этой толпе.
– Ты куда ушёл? – почти кричал я, – Ты её бросил! Ты мог быть рядом, но выбрал клуб и своё эго! Ты не имел права!
Судорожный смешок, попытка оправдаться – я не слышал. Только пустота от его равнодушия, которая жгла сильнее, чем удары. Соджун молча посмотрел на Хикари, и в его глазах не было того, что нужно было в этот момент – тревоги, страха, сожаления. Было холодное отстранение. Я знал, что его нельзя просто перекричать: это было что-то глубже, что-то между нами, что требовало не слов, а поступков.
Мы не стали задерживаться. Такси, дорога – каждый километр давил. Дома я аккуратно вынес Хикари в спальню, уложил на кровать, стараясь, чтобы она не чувствовала боли в теле – а если и была, то не сильную. Мы оба дрожали, и в этом доме, казалось, концентрация страха и возбуждения была почти осязаема.
Соджун стоял в дверях, словно наблюдатель, не вмешиваясь. Мы оба – он и я – были напуганы, но разными способами. Я стоял у края кровати и смотрел на Хикари: её лицо было бледным, глаза заплывшие слезами, губы дрожали. Мы пытались поговорить тихо, успокоить её, но слова были слабы. Я чувствовал в себе не только злость, но и беспомощность – ведь несмотря на всю мою ярость, я не мог стереть то, что с ней случилось.
Мы закрыли дверь спальни. На миг в доме наступила тишина, прерываемая лишь ее тихим рыданием. Ситуация висела в воздухе, как невыносимое задавленное напряжение: я был зол, напуган и невероятно тщательно хранил рядом с собой обещание – никогда не позволять ей испытывать то, что она испытала сегодня ночью.
ГЛАВА 7. Тишина после удара
Когда Леон вернулся домой с Хикари, я стоял в коридоре, словно камень. Сердце билось не так, как обычно – не от злости или от гордости, а от какой-то холодной тряски внутри, оттого что мир вдруг поменялся местами и всё, что казалось ясным, стало хрупким.
Я спросил коротко, без эмоций, только чтобы заполнить паузу:
– Объясни теперь подробней. Что случилось? Почему она плакала?
Леон посмотрел на меня – в его взгляде было всё, что слова не могли вместить. Он сказал прямо, без притворств и без ласки:
– Ее попытались изнасиловать.
Произнести это было для него, наверное, так же тяжело, как мне услышать. Внутри что-то отозвалось таким же острым лезвием. Мгновение – и в голове вспыхнула сцена: чужие руки, её молчание, её лицо, когда она плакала, зажатая в грязных руках отморозка. Я почувствовал, как кровь закипела. Хотелось разорвать всё вокруг, найти того, кто посмел приблизиться к ней, и…:
– Я убью его. Убью того, кто хотел сделать с ней такое.
Это была не мысль – это был зов в животе, первобытный и яростный. Я видел себя сжимающим кулаки, слышал удары, представлял его падающим на холодный пол. Но Леон остановил меня мягко, но твёрдо. Положил руку на моё плечо и сказал сурово, будто говорил с ребёнком, который вот-вот сделает что-то необратимое:
– Это не решит ничего. Хикари должна быть в безопасности. Она должна быть счастлива. Она – твоя ответственность теперь. Заботься о ней, а не вымещай гнев.
Эти слова резали сильнее любого удара. Ответить я не смог. Слов не было, потому что они либо звучали бы пусто, либо предали бы что-то ещё хуже – признание собственной вины. Молчание, которое последовало, было похоже на приговор: я не был рядом, когда нужно было быть; я ушёл в свои оправдания и холод; и этим позволил случиться тому, что могло стать ужасной трагедией.
В душе я не промолчал – там всё кричало. Я раскаивался. Не в громких словах, а в тихом и тяжёлом сожалении: что сделал я неправильные выборы, что холодность моя разрушительнее, чем я думал, что моя гордость могла отпугнуть ту, которую мне отдали в руки. Я видел бесконечный ряд моментов, где мог подойти ближе, протянуть руку, и каждый такой эпизод становился ударом по моей собственной гордыне. Я боялся, что не смогу исправить этого молча, боялся, что не заслужил её доверия.
Я не ответил Леону. Мои губы не хотели произносить ни оправданий, ни обещаний. Я понимал: слова сейчас ничего не стоят. Действия – вот что важно. Но и действия требовали времени, терпения и, главное, умения быть рядом, не разрушая пространство, в котором ей придётся исцеляться.
Я вошёл в спальню тихо. Хикари спала – лицо утомлённое, глаза опухшие от слёз, дыхание неровное. Подошёл к кровати и сел на край, не пытаясь будить её. В комнате было тепло, но для меня – холодный ток тревоги. Я думал о том, как держать её, не навредив; как стать тем, кто не требовал доказательств любви, а просто был опорой.
Всю ночь я просидел рядом. В темноте мир казался проще: не нужно было притворяться, не нужно было спорить. Я следил за каждым её вдохом, слушал, как замедляется ритм ее сердца и старался быть рядом не силой, а тихим присутствием. Я держал руку на простыне, не касаясь её, потому что ещё не заработал право на прикосновение, но и не мог отойти.
Слова Леона – «она твоя ответственность» – звучали в голове снова и снова. Ответственность – это не приказ и не ярмо. Это обещание. Я не знал, смогу ли вернуть то, что потерял, но знал одно: что больше не отступлю.
Ночью, при тусклом свете, я начал платить ценой тишины и бодрствования – маленькими, осторожными поступками, которые, возможно, однажды соберут её разбитое сердце обратно.
ГЛАВА 8. Утро, которое не началось с кофе
Я проснулась с тяжестью в теле, будто кто-то наложил на меня одеяло из сна и не стал его снимать. Голова гудела слабым эхом вчерашней музыки, в ушах ещё шуршали чужие голоса и смех.
Первое, что я увидела – полуоткрытая штора и мягкий силуэт на диване. Соджун спал, свернувшись калачиком, рука забыто лежала на подлокотнике, а рубашка была немного растрёпана. Я поняла, что он был рядом; ночью устроился на диване, а не в комнате. Я почувствовала странное облегчение и одновременно смущение: он просидел рядом со мной всю ночь!
Соджун наконец проснулся. Его глаза медленно распахнулись, встретили мои, и я уже приготовилась к утешениям, но получила укол колкого упрёка.
– Почему ты шлялась одна по незнакомому клубу? – его голос был тихим, но в нем слышалась усталость и раздражение. – А если бы Леона не оказалось рядом? Если бы тебя…
Я услышала привычный тон, тот самый, который он использует, когда хочет защитить, контролировать, показать заботу. Но в это утро он звучал как обвинение.
– Я не ребенок, Соджун. К тому же, ты сам нас позвал в этот клуб и сам оставил меня, – отрезала я, и слова сорвались резче, чем планировала.
Он нахмурился, как будто это ещё больше добавляло ему уверенности. Я не хотела слушать его лекции. Внутри всё ещё трепетало, как птица в клетке, и я боялась, что если начну объяснять, расплачусь перед ним, и это сделает меня слабой в его глазах. Слёзы уже подступали – они были не столько от боли, сколько от усталости от постоянной необходимости защищаться.