Полина Браун – Два месяца пути к тебе (страница 5)

Соджун взглянул на меня и на моё лицо, и в этом взгляде что-то дрогнуло. Он попытался смягчиться:

– Ты права, – сказал он не сразу, словно подбирал правильные слова. – Я сильно волновался. Я не хотел… чтобы ты пострадала. Прости меня, пожалуйста.

Но мне было невозможно принять его извинение. Не потому, что слова были фальшивыми, а потому что каждое из них обнажало мою уязвимость. Я посмотрела на него так, как обычно никто не смотрит – честно и без масок, и резко отвернулась.

– Не сейчас, – прошептала я. – Лучше уйди.

Он встал, будто поражённый моей холодностью, и вышел, оставив одну свою куртку на спинке дивана как молчаливое доказательство своих ночных сторожений. Дверь закрылась – и вместе с ней захлопнулась часть моего спокойствия.

Следующие дни чуть ли не таяли в заботе Леона. Он появился внезапно и незаметно, как тёплый ветер: приносил супы, укладывал подушки, включал тихую музыку, чтобы я не слышала, как работает голова. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений – только был рядом, ставив перед собой задачу восстановить меня. Его забота была молчаливой, практичной: он забирал мои вещи в стирку, ходил в аптеку, записывал мне на телефон напоминания о приёме лекарств. Иногда он просто садился напротив и ничего не говорил, и в этом молчании было больше поддержки, чем в тысячах слов.

Соджун заметил это. Его раздражение было видно в мелочах: в том, как он задерживал взгляд на Леоне, в том, как руки сжимались в кулак, когда брат ставил очередную чашку с чаем на мой стол. Он говорил мало, но в его тоне слышалось требование: я должна проводить время с ним, а не с Леоном.

Я видела, как ему тяжело, и это резало меня по-другому – не как упрёк, а как жалость к тому, кто не может меня удержать от боли. Люди делают свой выбор, и иногда выбор – это позволить себе быть рядом у тех, кто нуждается, даже если это причиняет боль другому.

Постепенно и Соджун стал включаться в процесс моего восстановления. Он не сразу – сначала через обиду, потом через понимание. Также начал приносить мне лекарства и еду, тихо шутить, чтобы вернуть мне улыбку. Его помощь была резкой и простоватой, но в ней снова проявлялся его характер: он защищал, даже если это означало перекрывать мою свободу. Мы оба учились быть рядом без слов, в своём собственном, неловком ритме.

Главной, непрошеной задачей между нами стало одно: их отец не должен ничего узнать. Мы прятали следы ночи в клубе как умеем: стирали одежду, удаляли сообщения, придумывали правдоподобные истории. Леон и Соджун репетировали алиби: якобы я задержалась у подруги, якобы случайно упала, якобы всё – просто недоразумение. Я наблюдала за ними и чувствовала одновременно благодарность и вину – благодарность за их защиту и вину за то, что они вынуждены лгать ради меня.

Каждый наш шаг по направлению к нормальной жизни был пропитан страхом, что правда прорвётся наружу. Но в этих попытках скрыть случившееся мы стали ближе. Наша ложь, словно цемент – не тот, что скрепляет стены, а тот, что сковывает сердца: не даёт вытечь боли, но и не отпускает.

Я не знала, чем всё это закончится. Знала только одно: пока они рядом, мне легче дышать, даже если цена этого – молчание и тайна.

ГЛАВА 9. В кабинете отца

Мы думали, что сумели замять всё. Стирали одежду, вычищали телефон, сочиняли истории – и всё равно он позвал нас в свой кабинет. Я шел по коридору, ощущая, как в горле садится комок. Леон тоже шёл молча, его плечи были чуть напряжены; Хикари осталась в комнате, и я напоследок увидел, как она сжимает одеяло – как будто держит себя в руках сильнее, чем мы.

Дверь кабинета отца захлопнулась за нами с таким звуком, который отменял любые оправдания. Его голос был холодным, как всегда, но сейчас за этой холодностью пряталась усталость и разочарование, которые больнее многого.

– Ты же знаешь, кто она для нашей семьи, – сказал он мне. – Хикари – твоя будущая невеста. Это не игра, Соджун. Ответственность – не пустое слово. Тебе надо прекратить эти тусовки, хватит менять девушек. Ты не можешь вести себя, как подросток и думать, что последствия обойдут тебя стороной.

Я почувствовал, как уши горят. Взрыв негодования поднимался – хотелось перечить, доказывать, говорить, что это не так, что она сама виновата, что я не мог знать… Но у меня во рту осталась пустота. Его слова попадали точно в цель: я – будущая опора, а в тот вечер был недостаточно крепок.

Он повернулся к Леону и, почти не меняясь в тоне, сказал:

– Леон, ты молодец, что заботился о ней. Но ты тоже отвечаешь. Нельзя было оставлять ее одну. А с Соджуном с нее вообще спускать глаз нельзя. Умейте следить друг за другом.

Он хвалил моего брата – но хвалой была и упрёк: хорошо, что помог, но не достаточно хорошо. Я видел по Леону, как он стиснул челюсть – гордость и вина одновременно. Мне стало ещё больнее: оба братских ответа указывали прямо на мою слабость.

И затем – решение. Никаких скандалов, никаких утечек. В наказание и для пользы – он велел нам уехать в частный домик за городом. Ни клубов, ни интернета, ни ограничений свободы в форме социальных сетей. Взять с собой Хикари, чтобы она восстановилась и отдохнула.

– Пока вы там, пусть всё уляжется, – сказал он сухо, как врач, ставящий диагноз.

Я услышал это, одновременно вздохнул и напрягся. Идея – товарная: убрать нас с глаз долой от посторонних разговоров. Но мне не понравилось. Не люблю, когда решения принимают за меня. И не люблю, когда меня ставят в рамки, даже если эти рамки – ради безопасности.

– Как скажешь, отец, – выдавил я, стараясь удержать голос ровным.

– Мы сделаем всё, чтобы Хикари чувствовала себя лучше, – добавил Леон, которому, видимо, эта идея наоборот понравилась.

Внутри меня кипело: раздражение на отца, на себя, на Леона – за то, что он похож на ангела в этой трагедии – и чувство, которое трудно назвать словом. Вина. Я увидел снова её лицо в тот вечер, слёзы у глаз, как она отвернулась от меня утром. И понял, что никакое упрямство не вытеснит то, что должно быть сделано.

Я хотел бы кричать, спорить, убеждать, что смогу всё исправить рядом с городскими огнями. Но правда была проста: я виноват перед ней. И иногда единственный путь – признать это и сделать шаг назад, чтобы потом сделать впереди.

Мы уезжаем. В машине я сижу рядом с Хикари, ловлю ее взгляд. В нем нет прощения, но и нет полного отторжения – есть усталость и ожидание. Я чувствую, как Леон заводит тихо разговор о чём-то неважном, чтобы разрядить напряжение.

Я беру её руку – сначала робко, потом увереннее. Я знаю, что не могу изменить то, что случилось, но могу постараться не допустить больше подобных ошибок.

Отец может кем-то и править, может ставить рамки. Но ответственность – это не только запреты. Это – быть рядом, когда нужна защита. И если наказание – лишение всех соблазнов города, значит, это моя маленькая цена за её спокойствие. Я против такого решения, но не против цены, которую мне нужно заплатить, чтобы вернуть её доверие.

ГЛАВА 10. Неожиданное предложение

Мы приехали в домик под вечер. Деревья шептали, ветер приносил запах хвои и чего‑то дешёвого – памяти о летних каникулах, которые были давно. Леон сразу взял на себя роль того, кто делает всё правильно: разложил пледы, включил тёплую лампу, принес еле тёплый чай и какие‑то печенья, которые, казалось, могли лечить от всего – от усталости, от страха, от воспоминаний.

Он суетился вокруг меня, ловил каждый мой вздох, стараясь поднять настроение.

– Хикари, хочешь ещё чаю? Может, прогуляемся? Ты хоть нормально поешь, – его голос был мягким, как будто он боялся прикасаться к хрупкому стеклу моего настроения.

Я улыбалась редко. Внутри всё ещё было как будто за плотной завесой: слова не доходили, смех казался чужим, движения – громоздкими. Мне было все еще тяжело отойти от того, что случилось.

Неожиданно Соджун, который обычно молчал в такие моменты, предложил:

– Может…устроим киновечер? Что‑нибудь лёгкое… романтическая комедия. Вы ведь хотели вроде…

Я и Леон посмотрели на него с удивлением: мне самой казалось, что кино в домашней обстановке и он – что-то несовместимое. Но идея показалась хорошей: сидеть вместе, смотреть на экран, не разговаривать о том, что болит. Мы согласились.

Мы устроились втроём на диване: пледы, подушки, чашки, лампа выключена – только экран, да мягкий свет гирлянды. Фильм начался, и в первые минуты я ловила себя на том, что смотрела не на сюжет, а на их лица в полумраке. Леон с наполированным спокойствием улыбался, время от времени бросал шутку, как будто хотел вытащить меня из воды. Соджун сидел натянуто, будто напряжённая струна, но он не перебивал, не уходил, держал руку на краю подушки.

Сюжет фильма был нелепо мил – двое героев мурыжили друг друга, потом вдруг признавались друг другу в чувствах… Я ощутила, как где‑то в груди рождается тепло, потихоньку и осторожно. Оно не сразу стало сильным: оно было как маленький огонёк, который не гаснет, когда его не тушат.

Я замечала, что Соджуну фильм не очень нравится – он делал короткие, иногда саркастические замечания, глаза у него блуждали куда‑то в сторону окна, вдалеке города, где клубы и ночи – там, где он чувствовал себя свободнее. Но он терпел. Позволял себе быть в этом моменте ради меня, и это трогало сильнее, чем любые слова.