Полина Белова – Неудачная дочь (страница 3)
Однажды на заднем дворе, Филиппа, играя сама с собой, мочила палец в бочке с водой и выводила им разные слова на железной крыше погреба. Горячее летнее солнце, так нагрело железо, что мокрые следы букв быстро высыхали и написанное постепенно исчезало, что забавляло девочку. Филипп случайно подловил сестру за этим занятием и, заметив, что она научилась писать, быстро приладил её делать за него домашние задания.
Сперва навыки письма и грамотности у Филиппы были много хуже, чем у брата. Но, если она что-то выполняла плохо, за это мальчик получал розги от отца, а ей, бедной, потом доставалось от Филиппа вдвое. Позже, он ловил её и как следует навешивал болезненных тумаков за ошибки. Поэтому девочка очень старалась заниматься и быстро нагнала брата.
Поедая всё съедобное, что попадалось на глаза и можно было взять, и будучи очень малоподвижной, Филиппа, и так, была полной. Однако, с четырнадцати лет, когда стала оформляться её фигура, в складках жирка обозначились грудки, пришли первые крови, Филиппа стала просто пухнуть на глазах. Год за годом Филиппа становилась всё толще, так и не появилась талия, спрятались в жировых отложениях небольшие груди, появился второй подбородок, щёки так округлились, что казалось глаза заплыли жиром. Сёстры и брат неустанно дразнились, стесняясь такой сестры и не хотели брать её в свои компании. Филиппа, в основном, сидела дома одна, когда они гуляли или развлекались. Хотя, особенно, в последнее время ей так хотелось с ними…
Когда мать стала кричать на Филиппу, плач и вой в комнате стих. Внимание всех присутствующих обратилось на них. Только тётка продолжала раскачиваться на лавке, но и она тоже прислушивалась к происходящему.
— Тебя дешевле убить, чем прокормить! Ткани на платье уже целый тюк идёт! — продолжала шипеть мать.
Вдруг какая-то мысль пришла к женщине в голову, и она так пристально уставилась на дочь, что Филиппа поёжилась, предчувствуя неприятности.
— Поднимись! — приказала мать Филиппе. — Выйди на середину комнаты! Повернись вокруг!
Девушка с опаской, но послушно, выполнила все указания, больше всего в этот момент опасаясь, что её побьют ни за что, ни про что, просто потому, что попала под руку в неподходящий момент.
— Посмотри-ка сюда, отец! Она такая жирная, что выглядит, как не пойми кто. Всё тело, будто тесто — бесформенное. Если обрезать ей косы и надеть штаны… — говоря, женщина задумчиво осматривала дочь, обходя её по кругу, при этом, приближаясь к мужу.
Мужчина, поглощённый горем, особо не реагировал. Он даже покачнулся, едва не упав, когда жена с силой развернула его к Филиппе.
— Эта толстая корова всё равно висит у нас на шее мёртвым грузом. Кто её, такую жирную, замуж возьмёт? Парней в городе и так не хватает, приданного за нашими девками мало. На такую ораву разве напасёшься? Вон двум старшим еле-еле женихов нашли и те сговорились, да со свадьбой не торопятся. Отец, давай её вместо сыночка нашего на призыв отдадим!
В доме мгновенно стало необыкновенно тихо. Все уставились на мать: кто с искренним изумлением, кто с зарождающейся надеждой, а Филиппа — с настоящим ужасом.
Тем временем, женщина продолжала горячо убеждать мужа и доказывать возможность такой авантюры:
— Всем на улице известно, что они с Филиппом в один день родились. Соседи знают, что второй ребёнок из двойни с детства постоянно болеет, потому из дому почти не выходит. Да! Да! Может и видели, что одета, как девочка или слышали что. Это риск. Но я уверена, если будем так говорить, знакомые и соседи поверят, что у нас оба ребёнка из двойни — мальчики, как чаще всего и бывает. Только один больной, и на голову, в том числе, вот и рядился, иногда, в девчонку. Никто не удивится, что на верную кабалу и смерть второго, больного, сына отдаём!
Отец только отрицательно покачал головой, но посмотрел на Филиппу задумчиво. Женщина настойчиво продолжала:
— Филиппа всегда дома сидела, поэтому в такую квашню превратилась. Её только родня наша и видела. Когда мы её с глиняной меткой на поясе сдадим, никто не доложит, чтобы на плаху не угодить. А у призванных, по закону, о семьях не спрашивают! Как только Филиппа попадёт в клетку, она перестанет быть нашим ребёнком. Мы выполним призыв и перестанем нести ответственность за неё. Тело и душа призванных принадлежат императору, а их единственная семья — отряд, от прошлого им остаётся только имя. Если девчонка заговорит о своей семье, её просто убьют на месте и все дела. Сколько мальчиков не дожили даже до своего первого боя потому, что часто говорили о доме, и своих маме с папой и пытались связаться с ними. Хоть одна показательная казнь, да случается каждый год, чтобы помочь призванным навсегда отказаться от прошлой жизни.
— Ступай на двор, займись каким-нибудь делом! — рявкнул отец на остолбеневшую младшую дочь.
Он словно хотел убрать соблазн с глаз своих.
— Послушай! Даже, если ничего не получится, и наша попытка спасти сына провалится, мы должны попытаться! — услышала Филиппа умоляющий шёпот матери, покидая комнату.
Филиппа выбежала за дверь, закрыла её и прислонилась спиной в изнеможении.
Что это сейчас мать говорила? Отдать её на военную службу вместо Филиппа? Как такое возможно?! Она просто не могла такое принять!
Ночь прошла более-менее спокойно. Филиппа, обдумав всё, пришла к выводу, что у матери просто помутилось в голове от горя. Девушка до последнего мгновения надеялась и верила, что отец не согласится на преступную, гибельную для неё, подмену!
Глава 3
Они набросились на неё все вместе, как свора собак на загнанную дичь: обезумевшая мать, тётка и сёстры. Тянули за руки, сдирали одежду, безжалостно выворачивая руки. Филиппа безостановочно что-то кричала, жалобно умоляла их остановиться, преувеличенно ласково называя каждую сестру по имени. Никто не отвечал на её слезливые просьбы. Женщины тяжело сопели в молчаливой борьбе с отчаявшейся Филиппой, и угрюмо делали своё чёрное дело.
В лихорадочном поиске хоть какой-то помощи, сопротивляющаяся из последних сил, девушка дико оглянулась вокруг.
Её отец так и стоял молча, отвернувшись к окну от творимого за спиной бесчинства, только плечи чуть напряглись, словно что-то тяжёлое перед собой держал и отпустить не мог.
Через мельтешение рук и тел женщин вокруг себя, Филиппа мельком увидела, как брат бежит к входной двери, бросив на неё отчаянный виноватый взгляд.
Вскоре Филиппа осталась без фартука, юбки и собственноручно вышитой нижней сорочки. Простые панталоны из мягкой выбеленной ткани мать крикнула помощницам оставить.
— Принеси отцову одежду, самую старую и негодную и попросторнее. Призванных все в тряпьё одевают. Всё равно им сразу форму выдадут, — крикнула она одной из дочерей.
Филиппа ревела, сгорбившись, крест-накрест прикрывая обеими руками груди и не беспокоясь о слезах и соплях через губу. Она отчаянно мечтала стать такой маленькой, как мышка, чтобы можно было сбежать от своих мучительниц и спрятаться в норку. Несчастная ни на мгновение не умолкала, не переставая, просила каждую сестру, на которую падал её взгляд, тётку, маму и широкую спину отца смилостивиться и пожалеть её.
— На, вот! Надевай! — бросила мать на пол, к ногам Филиппы, старую штопаную рубаху мужа и его штаны. — Не наденешь, вытолкаем на улицу в одних панталонах. Ты такая толстая, на наше счастье, что никто не разберётся груди это у тебя или жировые складки.
Возможно, женщина и не решилась бы осуществить такую угрозу, но Филиппа уже не могла рассуждать разумно. Дрожащими руками девушка быстро выхватила рубаху и, путаясь, натянула на себя. В плечах она была слишком велика, рукава повисли до колен, закрывали ладони. Зато, в груди, на животе и бёдрах ткань натянулась, стискивая тело, словно обручем. Низ рубахи оказался слишком длинным и узким для Филиппы. Мать недовольно фыркнула, как лошадь, отмахивающаяся от овода, махнула головой, потом, вдруг, наклонилась и рванула ткань рубахи снизу по шву, разрывая одёжку почти до уровня талии, чтобы не стесняла ходьбу.
— Она в отцовы штаны не влезет! — панически запищала одна из сестёр.
— Все! Быстро! Нитки! Иголки! — тут же заорала приказным тоном тётка.
Она схватила юбку Филиппы, бухнулась коленями на пол, так, что слышно было, как костяшки ударились о доски, разложила её на полу и сделала длинный надрез посередине.
— Шьём, девоньки!
И восемь женщин слаженно заработали иголками с нитками, превращая юбку в штаны.
Когда за воротами раздался звук сигнальной трубы, на Филиппу, которая до последнего сопротивлялась, уже успели натянуть широкие штаны, перешитые из её юбки.
Кроме того, тётка силком усадила, уже почти не отбивающуюся, девушку на табурет и кое-как, покороче, подровняла ей, обрезанные утром наспех, волосы. А мать грубо вытерла, её же фартуком, мокрое и красное, от плача, лицо.
Филиппа за это безумное утро так сильно накричалась и устала, пока её готовили на замену брату, что сейчас могла лишь тихо и безнадежно сипеть мольбы из последних сил.
— Мама… папа… сестрички… родненькие мои… братик… не надо… умоляю… — повторяла девушка, всё ещё на что-то надеясь, когда сёстры уже выводили её под руки из дому и волокли, слабо упирающуюся, со двора. Глиняная метка призванного висела на верёвочном поясе, надёжным узлом завязанном у Филиппы на талии.