Полина Белова – Неудачная дочь (страница 2)
— Да уж! Барс! Милейший огромный котёнок, так и хочется погладить! Но лишь чуть протянешь руку к его прекрасной шёрстке и будешь оцарапана или съедена! — фыркнула в ответ дочь одного из аштугов Хлодвига, которая успела испытать его ужасное отношение к девушкам на себе.
В прямом подчинении ашварси находились аштуги. Они, в свою очередь, командовали отрядами, которые носили их родовые имена. В каждом отряде было по десять сотен.
В столице самые достойные и способные из сыновей знати учились и получали навыки стратегии и тактики ведения боя в высшей императорской военной академии для получения звания аштуга.
Однако успешное окончание академии не означало немедленное получение командования отрядом — этот пост нужно было заслужить умом, потом и кровью. Все аштуги, окончившие академию, по особому приказу ашварси, начинали службу простыми воинами и продвигались от звания к званию, только отслужив в войске, положенный на это срок, если, конечно, не показывали себя в битве. Ашварси назначал командовать отрядами только всесторонне проверенных людей.
В каждом мало-мальски приличном городе была своя военная школа, где получали знания дети местной элиты. Они выпускались в звании туга. Туги командовали сотнями, подчиняясь аштугам. И правила получения права на командование сотней им нужно было заслужить так же, как аштугам, начиная с простого воина.
Ашварси, аштуги, туги — все они, в отличие от простых воинов, получали приличное жалование из императорской казны. А после удачных походов многим, особо отличившимся, император с подачи ашварси Хлодвига жаловал всевозможные награды и, даже, земли и поместья.
Воинская знать могла иметь семьи, детей, обустраивала для себя личные владения, которые часто обслуживала целая армия постоянной прислуги и временно нанятых работников.
После каждого похода, сокровищницы действующих аштугов, которым ашварси доверил отряд, и тугов, которые командовали сотнями, кроме прочего, наполнялись ценными трофеями с захваченных земель.
Обычно аштуги и туги довольно долгое время отдыхали дома после каждого похода, наслаждаясь богатой и устроенной мирной жизнью. Никто в империи не жил лучше правящей воинской знати! Лучшие из лучших мужчин всей страны стремились занять какой-нибудь пост в войске и служить императору под командованием ашварси Хлодвига — это был самый верный путь к богатству и процветанию, хоть и с риском для жизни.
Для простых воинов всё было иначе. Призванные были в полной и абсолютной власти своих командиров. Те вольны были казнить их и миловать на своё усмотрение.
Конечно, простой воин мог броситься в поисках суда и справедливости к более старшему командиру, и даже к самому ашварси. Но ещё никогда такого не было, чтобы это закончилось чем-то хорошим.
После походов выжившие воины возвращались в бараки военного городка. Их наградой был лишь более спокойный образ жизни на некоторое время, регулярное горячее питание и возможность спать под крышей и на кровати. Некоторым требовалось залечить раны или справиться с другими болезнями.
В длительные походы обычно брали несколько, проверенных лекарем, женщин лёгкого поведения, для бытового обслуживания воинов и удовлетворения их мужских потребностей. На отдыхе к услугам мужчин был целый весёлый дом с готовыми услужить красотками.
Редкому воину, который был призван, то есть, не принадлежал к имперской знати, удавалось выслужиться до какого-нибудь поста. Таких счастливчиков можно было по пальцам пересчитать, о них слагали легенды, пели песни и плели небылицы.
Походы случались так часто, что отборное императорское войско постоянно нуждалось в пополнении живой силой.
Император специально ввёл закон, согласно которому, каждый округ империи был обязан ежегодно поставлять означенное количество молодых юношей на пожизненное служение в войске.
Поэтому городские управы, получив из окружного управления указания о необходимом числе призванных, проводили жребий среди семей, в которых сыновья в этот год достигли совершеннолетия.
Отцы, которым выпала «честь» отдать своего мальчика, накануне дня призыва получали глиняный знак из рук вестников городской управы.
Жители империи знали, что глиняную метку призванного в семью всегда приносят накануне, чтобы родные и юноша могли попрощается. И ничего не поделаешь… В случае побега или укрытия призванного вся его семья, включая самых дальних родственников, даже дети, подлежит немедленной казни.
Глава 2
Отец, сгорбившись, медленно пошаркал в дом. Мужчина шёл молча, он, словно, разом постарел на несколько лет. За ним, одна за другой, потянулись домашние. Воющие женщины по пути несколько раз останавливались, хватаясь, то за голову, то за сердце и поднимая плач до режущего небо крика, и снова следовали за ним. Любопытные зеваки у ворот медленно разбрелись по свои делам, разнося печальные вести об очередном призванном по знакомым.
Вскоре Филипп остался во дворе совсем один. О нём, главном виновнике событий, в своём горе, все странно забыли.
«Ушли… Горюют… а меня будто не видят! Все думают только о себе! А ведь это меня, меня, меня отдают в военное рабство и на убой!» — закричал он мысленно, а затем обречённо вздохнул, — «Это конец!».
Новость о призыве ядом отравляла Филиппу внутренности. В груди пекло так, что на глаза сами наворачивались слёзы. «Как же так? Почему именно я? За что? Мина беременна… Я только собирался отцу сказать, что хочу на ней жениться. Что теперь с ней будет?» — вопросы без ответов сверлили мозг.
Идти в дом, где его оплакивают, словно, он уже покойник, парню не хотелось. Оглянувшись вокруг и никого не заметив, он метнулся к забору и перемахнул через него. За старым сараем, на заднем дворе соседей, его уже ждала зарёванная любимая.
— Мина!
— Филипп! Что теперь с нами будет? Как же я, Филипп? Отец меня палками насмерть забьёт или живьём закопает, когда узнает, что я до свадьбы ребёнка нагуляла! Убьёт, я точно знаю, чтобы остальных дочерей от позора спасти, — в ужасе зажимая рот руками, девушка снова разрыдалась на груди любимого.
Филипп судорожно искал выход и не находил его… В душу холодной змеёй вползала безнадёжность. Призыв разрушал не только его жизнь. Погибнет Мина, их ребёнок… Перенесут ли горе родители и безумно любящая, вынянчившая его тётка?
В это время, в его родном доме тоже растекалась по комнатам, заползая в каждую щель, рвущая душу безысходность.
Тётка, тяжело осев на ближайшую к двери лавку, уронила голову на руки и качалась всем телом из стороны в сторону в молчаливом, и от того страшном, плаче. Лавка ритмично поскрипывала под ней, добавляя тоски.
Отец по-прежнему с силой мял в руке метку, иногда снова тупо рассматривая её. В сердце мужчины будто со спины кол вбили, который теперь мешал ему нормально дышать. «Сыночек мой, единственный!» — мужчине казалось, что он не вынесет боли расставания с единственным сыном, зная, что тот уходит навсегда.
Сёстры Филиппы тихо плакали, пристроившись кто-где.
Мать тяжело дышала, она никак не могла поверить и смириться с расставанием навсегда со своим дорогим мальчиком. Женщина наткнулась мечущимся взглядом, на вернувшуюся к столу, чтобы перебирать крупу, Филиппу. До прихода вестников из управы девушка, как обычно, занималась этой работой и сейчас бессознательно вернулась на то же место, и её руки сами занялись тем же делом.
— Крупу перебираешь, корова?! Жрать собираешься, свинья?! Всё никак не налопаешься, прорва?! — отчаяние бедной женщины непостижимым образом преобразовалось в гнев против своей самой младшей дочери.
Филиппа, словно обжегшись, отдёрнула руки от зёрен и спрятала их под старый заштопанный фартук. Девушка молчала. Она давно привыкла молчать на все придирки к ней и ругательства. Что ж, если так вышло, что она, Филиппа, самая младшая из детей, поскольку родилась через час после брата и после этого, их мать больше никогда не была в положении. На неё часто валились все шишки.
Когда второй ребёнок полузадохнулся в чреве, повитуха едва не признала его мёртвым и не бросила в корзину к последу, чтобы потом закопать в саду. Но девочка вдохнула и еле слышно коротко вскрикнула, этим, сама того не ведая, спасая себе жизнь.
С самого своего первого мгновения в этом мире Филиппа ходила по краю между жизнью и смертью, оказавшись очень слабой здоровьем. Без надлежащего ухода и из-за плохого питания она постоянно болела. Мать однажды сказала, что её самая младшая дочь выжила и выросла не иначе, как только по счастливой прихоти судьбы.
Испытывая постоянный голод в раннем детстве, став старше, и получив возможность самой брать еду, Филиппа старалась съесть всё, что могла, про запас. Это желание было сильнее её. Пока остальные дети носились на улице, забавляясь подвижными играми, Филиппа сиднем сидела дома, то по причине болезни, то из-за работы, которую ей поручали мать и тётка, а чаще, чтобы избежать издевательств старших детей, которые с детской жестокостью шутили над её полнотой. Сёстры и брат делали это совершенно безнаказанно, поскольку, как самая маленькая и слабая, Филиппа не могла постоять за себя, а взрослые никогда за неё не заступались.
Зато, она, единственная из девочек научилась читать и писать вместе с братом. Мальчика обучал отец. Он занимался с сыном за тем же столом, где они обедали, а Филиппа при этом, обычно, тихонько перебирала крупу, сидя с краю.