Полина Белова – Неудачная дочь (страница 4)
Там, на городской улице, за воротами, был слышен гул толпы, переговоры соседей, чей-то плач.
Брат решился подобраться к Филиппе поближе только у самой калитки. Он внезапно встал перед женщинами, преграждая собою, ряженной в парня, сестре и, толкающим её матери и тётке, путь на улицу. Сердце Филиппы бешено заколотилось от ярко вспыхнувшей надежды на спасение.
Филипп с жалкой виноватой улыбкой потянулся рукой к зарёванному лицу своей двойняшки, нежно вытирая ладонью пухлую мокрую щёчку.
— Прости меня, сестра… — шепнул Филипп и рывком отпрянул в сторону, освобождая дорогу.
Руки тётки и родной матери в тот же миг вытолкнули её за ворота.
Здесь Филиппу ждал отец. Он, срывающимся голосом, громко произнёс перед присутствующими положенную в данной ситуации фразу:
— Передаю своего сына для службы на благо империи! Отныне жизнь и деяния призванного Филиппа принадлежат великому императору. С этого момента он не мой сын, а сын империи!
У ворот очередного призванного ждала повозка в виде высокой прямоугольной клети с плоской крышей и лавками внутри. Четверо воинов, сопровождающих новый набор, лениво что-то жевали и равнодушно наблюдали за проводами новичка.
Отец подтолкнул, стоящую столбом, Филиппу, в сторону повозки. Снаружи клеть закрывалась на большой висячий замок, чтобы призванные по дороге в учебный воинский лагерь в панике не разбежались. Плотная, обработанная чем-то, чтобы не промокала, ткань, со всех сторон клети была свёрнута в рулоны и закреплена завязками под крышей. В случае непогоды, при желании, призванные могли сами со всех сторон опустить эти «шторы» вниз и этим надёжно защититься от дождя и ветра.
Филиппа, смирившись с судьбой, сама сделала последние несколько шагов к клети. Ей показалось, что брат убил её своими словами — так быстро исчезла, возникшая было, надежда и так остро взорвалась от предательства всей семьи боль в сердце.
Перед тем, как влезть в повозку, девушка, вдруг, остановилась, её взгляд панически заметался по улице, тело напряглось, приготовившись бежать.
Однако, долго стоять Филиппе не довелось. Один из воинов мимоходом втолкнул её внутрь клети и навесной замок звонко щёлкнул за её спиной.
Девушка от этого толчка повалилась ничком между лавками, уткнувшись носом в чьи-то дырявые сапоги, но быстро поднялась и, стоя на коленях, приникла лицом между двумя толстыми брусьями клети, обхватив их руками.
— Мама… папа… сестрички… братик… — шевелились её губы, уже почти не издавая звуков.
Повозка медленно тронулась с места. За ней, причитая и плача, потянулись родные и близкие других призванных, уже сидевших на лавках.
Ни одного провожающего Филиппу в этой толпе не было.
Филиппа снова тихонько заплакала, чуть подвывая.
— Да, не ной, ты! Как баба! Без тебя тошно! — грубый мужской голос за спиной заставил девушку втянуть голову в плечи и притихнуть. Неловко поднявшись, она кулем плюхнулась на жёсткую деревянную лавку.
Весь оставшийся день Филиппа ехала, сидя на лавке молча, насупившись, как сыч, в последний раз глядя сквозь брусья на город, в котором родилась и выросла. Повозка продолжила медленно колесить по пыльным узким улицам и собирать остальных призванных. В каждом доме, из которого провожали юношу, раздавался душераздирающий плач и горькие причитания.
Все парни, которые хмуро забирались в повозку и усаживались на лавки, были одеты в тряпьё, но, зато, у каждого был с собой объёмный узелок с домашней снедью. Филиппа ощущала ароматы еды и, почему-то, была уверена, что в этих узелках самое вкусное, что нашлось в доме. Обида на близких становилась ещё глубже, по мере того, как девушка поняла, что только она одна села в повозку с пустыми руками.
«Почему всех этих молодых людей их родители любят, а меня ненавидят? Почему они меня настолько не могут терпеть, что отправили на верную смерть? И даже еды с собой не дали!», — с горечью спрашивала себя она и тут же сама себе отвечала, — «Потому, что я толстая».
В душе Филиппы зрело и росло чувство злости на родных, на судьбу, на несправедливость в этом мире! Как всегда, когда она сильно волновалась или переживала, она жутко, просто невыносимо, захотела есть. Но еды у неё ни крошки не было! Девушка с вожделением смотрела на чужие припасы. Желудок болезненно сжимался от голода и мучительно требовал пищи.
А тут ещё, вот-вот, должны были прийти «красные дни». Перед ними Филиппа всегда была неуравновешенна и страдала от чрезмерно повышенного аппетита. «Что буду делать, когда «эти дни» начнутся? Живот уже ноет. Ладно! Потом придумаю что-нибудь, если доживу» — подумала Филиппа, вспомнив об этом. — «Как же кушать хочется!»
К моменту, когда сопровождающие с клетью объехали весь город, Филиппа превратилась в огромный комок нервов и обид.
Постепенно повозка заполнилась так, что места на лавках стало не хватать. Последний призванный, которому некуда было сесть, недовольно окинул взглядом сидящих.
— А ну, пузан, сдуйся с лавки! Ты один на два места расселся! — парень грубо толкнул Филиппу, попытавшись нагло выдворить её на пол повозки.
Остальные призванные равнодушно молчали, не обращая внимания на происходящее, погружённые каждый в свои мысли.
Филиппа потом сама не могла понять, что на неё нашло. Она набросилась на обидчика, как дикая кошка: кричала, визжала, царапалась, кусалась, видимо, увидев в нём, как в той капле, переполнившей чашу воды, причину всех её бед.
Парень явно не ожидал такого бешенного отпора. Он, конечно, через минуту скинул с себя Филиппу, с силой отшвырнув её на пол, но всё его лицо уже было расцарапано до крови, а на предплечье остались, наливающиеся синевой, следы зубов. Наглец с опаской смотрел в сверкающие яростью стальные глаза толстяка и не решался больше протягивать к нему руки. Филиппа поднялась и пошатываясь плюхнулась на своё место. Остальные призванные умудрились отодвинуться от неё подальше, потеснившись.
— Бесноватый какой-то, — услышала Филиппа чей-то тихий крайне неодобрительный голос.
— До того, как за мной приехали, до нас молва добежала, что он из двойни. Там один нормальный парень родился, а второй — больной на голову. Понятно же, что родители больного отдали.
— Да… в нашей семье нас трое, братьев. На семейном совете решили меня отдать потому, что я каждую зиму сильно кашляю.
— А у нас четверо. Меня отдали из-за ноги. Сломал, неправильно срослась. Теперь хромаю немного.
— А мы с братьями жребий бросали. Мне не повезло.
Призванные стали делиться каждый своей историей и о Филиппе забыли. За разговором выехали за город.
Вдруг руки девушки что-то коснулось. Она подняла голову и с изумлением увидела тяжело дышащего брата. Он, спотыкаясь, бежал за телегой и совал ей в руки, пропихивая через брусья, увесистый узел с едой.
— Прости сестричка… — успешно пропихнув еду, он остановился, упираясь ладонями в колени, отходя от быстрого бега.
В таком невольном поклоне он и остался стоять на дороге, наблюдая за тающей в поздних сумерках повозкой, пока Филиппа видела его.
В синем небе стояла яркая полная луна. Она тускло освещала накатанную дорогу. Сопровождающие воины и не думали делать привал на ночь. Двое ехали сидя, спереди клети, а двое споро шли сзади. Один из сидящих воинов управлял повозкой, второй спал, прислонившись спиной к брусьям и забросив назад голову.
Парни переглянулись, достали свои узелки и начали есть.
Глава 4
Тренировочный лагерь призванных напомнил Филлипе шумный цыганский табор, в котором она, по случаю, побывала лишь однажды, в детстве: шумно, много людей и лошадей, всюду большие тканевые палатки и, перебивая весь гомон, слышен звук наковальни где-то недалеко. Тогда, в родном городе была большая ярмарка и отец повёл всю семью посмотреть бесплатное представление. Филиппа, к своему огромному счастью, в тот день не болела и, поэтому, её тоже взяли.
Во время зажигательного выступления ярмарочных артистов шустрый мальчонка ловко стащил у тётки с запястья какой-то ценный браслет. По этой причине увлекательное представление семья так и не досмотрела, потому, что они всей толпой преследовали маленького воришку до самого табора. Филиппа тогда отстала и потерялась. Она так и не узнала, вернула ли тётка свой браслет, но хорошо запомнила, как с опаской бродила одна по табору. Потом её нашёл разгневанный отец и хорошенько отшлёпал, не отходя от места их счастливой встречи. Поскольку Филиппа была младшенькой, очень болезненной, тихой и послушной — это был единственный раз, когда ей больно досталось от отца. В основном, всю жизнь её толк и щедро раздавал тумаки дорогой и любимый братец. Возможно поэтому, этот случай и табор так ярко запечатлелись в её детской памяти.
Впрочем, разница у цыганской стоянки и военного стана была, и существенная. Тренировочный военный лагерь призванных окружал высокий забор из заострённых кольев, плотно пригнанных друг к другу. А у входа, на воротах, дежурили крепкие суровые воины, явно постарше восемнадцатилетних призванных.